Чтение онлайн

Однако, когда война стала реальностью, в Берлине и Петербур­ге, Вене и Париже, Праге и Лондоне солдат провожали как героев, которые в считанные месяцы принесут на штыках победу своим странам. В России на митингах призывы свергнуть самодержавие сменились взрывом патриотического оптимизма. Национально-патриотические чувства проявляли не только обыватели стран, вступивших в войну. Немецкая газета рабочих «Форвертс» («Впе­ред») призывала собраться под знамена кайзера, чтобы противо­стоять «темным и диким силам с Востока»: «Мы, немецкие рабо­чие, не позволим, чтобы армия русского царя угрожала передовому пролетариату Германии созидать новое счастливое общество! Мы охотно идем на войну с царизмом...»

В августе 1914 года Русская армия мобилизовалась за сорок дней, германская — за семнадцать; уже 2 августа Берлин начал вторжение во Францию и Бельгию. В сентябре началась битва на Марне. Немцы рвались в Париж, и Антанта потребовала от Петер­бурга ускорения начала боевых действий до завершения мобилиза­ции. Тогда две русские армии вторглись в пределы Пруссии; пер­вой армией командовал Павел Карлович Ренненкампф, второй — Александр Васильевич Самсонов. Австрийцы бежали перед арми­ей Самсонова, но, оторвавшись от тылов, армия завязла среди Ма­зурских болот и песков. Противник взял Самсонова в полукольцо. Армия сражалась, высекаемая пулеметным огнем и выбиваемая мощью тяжелой германской артиллерии. Первая армия на соеди­нение с ней не пошла. При выходе из окружения Александр Сам­сонов застрелился, но Париж был спасен.

Август — сентябрь 14-го года на Восточном фронте прошел для России с переменным результатом. Если в операции с целью захва­та Восточной Пруссии Северо-Западный фронт потерпел пораже­ние и отступил, то в Галицийской — отбросив австро-венгерские армии в Галиции и Польше за реки Сан и Дунаец — русские вой­ска создали угрозу вторжения в Венгрию и Силезию. На западной стороне фронта германские армии наступали на Париж. На реке Марне они были остановлены англо-французскими войсками. Осе­нью на стороне германского блока в войну вступила Турция, а в ок­тябре — ноябре произошло первое сражение у Ипра. После не­удачной попытки германских командующих ликвидировать ипрский выступ Западный фронт, раздвинувшийся до Северного моря, стал сплошным. Война приобретала тяжелый, затяжной позици­онный характер и на Востоке.

Главная квартира русской Ставки находилась в Барановичах. Дядя царя — Николай Николаевич — не был способным полко­водцем, но и не все определялось талантами военачальников. За су­тки войны только в обороне артиллерия пожирала 45 000 снаря­дов, тогда как все военные заводы давали за день только 13 тысяч; скоро выяснилось, что не хватает винтовок, а для имевшихся — па­тронов. Часть солдат была без сапог, люди отмораживали ноги; и там, где были перебиты офицеры, началась массовая сдача в плен.

В солдатских бараках сидел почти миллион человек; их не отправ­ляли на фронт из-за отсутствия обмундирования. Ратники ехали на передовую под германские пулеметы с палками, в гражданской одежде, прикрыв ее шинелями.

С началом войны Иосиф Джугашвили оставил мысли о побеге. Бежать было некуда. Он ждал вестей о событиях извне, а они за По­лярный круг доходили медленно. Почта прибывала только 8—9 раз в год; за лето в Курейку заходил лишь один пароход. «В 1914 г. в конце сентября, — пишет ВА Швейцер, — когда последняя баржа пришла в Туруханский край... я застала тов. Сталина в селе Мона­стырском, он гостил здесь у Сурена Спандаряна».

В Курейку он вернулся один; Свердлов получил разрешение ос­таться в Селиванихе. Предстояла очередная долгая зима, удручав­шая своим однообразием и ощущением полной затерянности в этом краю бесконечных просторов и суровых холодов. Где-то дале­ко за таежными буреломами и горными хребтами остались земля его детства и юности; казалось, что в ином мире пребывала и сама Россия. Теперь это был еще более отдаленный мир. Взбесившийся мир, где над окопами рвалась орудийная шрапнель, где пулемет­ные очереди косили солдат и офицеров, где инженеры и ученые придумывали все более изощренные средства для массового убий­ства людей.

На фоне всеобщего безумия проблемы одинокого ссыльного уже совершенно ничего не значили. Он отдавал себе в этом полный отчет. Вторую северную зимовку он встретил уже во всеоружии практического опыта, но теперь, после крушения планов побега, его все больше одолевала ностальгия. Всматриваясь в покрытую снегом равнину, сливающуюся у горизонта с низко нависшим се­рым небом, он мысленно возвращался на Кавказ, перебирая в вос­поминаниях картины природы, запечатленные с детства. Зелень, покрывающая склоны гор, прозрачная свежесть горных ручьев и рек, оживленная суета на узких улочках и базарах южных горо­дов — все это казалось видениями, существовавшими вне реально­сти.

Резкая метаморфоза его настроений не подлежит сомнению. В письме жене С. Аллилуева 25 ноября 1914 года он пишет: «Очень-очень Вам благодарен, глубокоуважаемая Ольга Евгеньев­на, за Ваши добрые и чистые чувства ко мне. Никогда не забуду Ва­шего заботливого отношения ко мне!

...Посылку получил. Благодарю. Прошу только об одном — не тратиться больше на меня: Вам деньги самим нужны. Я буду дово­лен и тем, если время от времени будете присылать открытые письма с видами природы и прочее. В этом проклятом крае приро­да скудна до безобразия — летом река, зимой снег, это все, что дает здесь природа, — и я до глупости истосковался по видам природы, хотя бы на бумаге».

Конечно, минувший год многому научил его. Дом из растрес­кавшихся бревен, в котором жил Сталин, стоял на возвышенности рядом с широким Енисеем. Зимой его чуть не до крыши заносило снегом. Поселение находилось на месте впадения в Енисей быст­рой речки Курейки. На берегу было разбросано несколько дере­вянных домишек, отстоявших на большом расстоянии друг от дру­га. Он быстро усвоил навыки и приемы, с помощью которых мест­ные жители добывали рыбу. Рыболовные принадлежности он покупал у приезжавших в стан торговцев, а лесу изготавливал сам. Но было ли это праздной страстью? Развлечением? Вряд ли. Конеч­но, рыбалка скрашивала одиночество, но она стала и необходимым условием существования.

В феврале 1915 года тайком от стражников в Курейку приехали гости. Как вспоминала Вера Швейцер, она и Сурен Спандарян в «бесконечную полярную ночь», на собаках по Енисею через без­людные пространства, «под несмолкаемый вой волков» проехали 200 километров.

Хозяин встретил гостей с кавказским гостеприимством Прие­хавшие не успели снять с себя «полярную одежду», как он на время исчез и вскоре «шел от реки и на плечах нес огромного осетра». «В моей прорубе, — пошутил он, — маленькая рыба не водится». Взо­ру гостей предстала «небольшая квадратная комната», в одном уг­лу которой стоял деревянный топчан, накрытый аккуратно тон­ким одеялом У противоположной стены располагались охотничьи и рыболовные снасти — сети, оселки, крючки, сделанные им са­мим. У окна — стол, заваленный газетами, журналами и книгами; на стене — керосиновая лампа, а в середине помещения — неболь­шая печка-«буржуйка» с металлической трубой, выходившей че­рез сени.

В комнате было тепло. Вторую зиму Иосиф встретил уже без растерянности. За обедом Сурен Спандарян рассказывал новости: о войне, о работе подпольных организаций, о связи с заграницей. «Особенно долго, — вспоминала В. Швейцер, — шел разговор о войне... Когда Сурен рассказывал подробности о суде над думской фракцией (социал-демократов) и о предательстве Каменева, Ста­лин ответил Сурену: «Этому человеку нельзя доверять — Каменев способен предать революцию»... Шел разговор о Серго Орджони­кидзе, который в это время находился в Шлиссельбургской крепо­сти, об Иннокентии Дубровском, утонувшем в Енисее, и о других товарищах».