Чтение онлайн

В одном из писем от 10 ноября 1915 года Джугашвили писал в большевистский центр: «Дорогой друг! Наконец-то получил ваше письмо. Думал, что совсем забыли раба божьего — нет, оказывает­ся, помните еще. Как живу? Чем занимаюсь? Живу неважно. Поч­ти ничем не занимаюсь. Да и чем тут заняться при полном или поч­ти полном отсутствии серьезных книг? Что касается национально­го вопроса, не только «научных трудов» по этому вопросу не имею (не считая Бауэра и пр.), но даже выходивших в Москве паршивых «Национальных проблем» не могу выписать из-за недостатка де­нег. Вопросов и тем много в голове, а материалу — ни зги. Руки че­шутся, а делать нечего. Спрашиваете о моих финансовых делах. Мо­гу сказать, что ни в одной ссылке не приходилось жить так незавид­но, как здесь...

А как вам нравится выходка Бельтова о «лягушках»? Не правда ли, старая выжившая из ума баба, болтающая вздор о вещах, для нее совершенно непостижимых. Видел летом Градова (Каменева) с компанией. Все они немножко похожи на мокрых куриц. Ну и «орлы»!..

Между прочим... Письмо ваше получил я в довольно оригиналь­ном виде: строк десять зачеркнуто, строк восемь вырезано, а всего в письме не более тридцати строчек. Дела... Не пришлете ли чего-ли­бо интересного на французском или английском языке? Хотя бы по тому же национальному вопросу. Был бы очень благодарен...».

После прибытия в Туруханский край члены большевистской фракции Госдумы были расселены в Енисейске и его уезде; получив их адреса, он послал три письма Петровскому. Конечно, отсутствие необходимой литературы тормозило его публицистическую ра­боту.

Но авторы, утверждающие, что в туруханской ссылке Сталин «ничего не писал», — изначально лгут. Помимо вышеназванной и ранее отправленной за границу большой статьи «О культурно-на­циональной автономии», о которой Зиновьев писал Трояновскому, он готовил еще две большие главы для расширения своей работы. Они касались вопросов трансформации национального движения в связи с начавшейся войной. В совокупности с уже написанным им на эту тему ранее он хотел свести материал «по теории нацио­нального движения» в книгу «Марксизм и национальный вопрос».

Об этом идет речь в письме от 5 февраля 1916 г. Каменеву: «...Писем я от тебя не получал никаких. В ответ на письмо Григория о «планах моей работы по национальному вопросу» могу сказать следующее. Сейчас пишу я две большие статьи: 1) национальное движение в его развитии и 2) война и национальное движение. Ес­ли соединить в один сборник 1) мою брошюру «Марксизм и на­циональный вопрос», 2) не вышедшую еще, но одобренную к печа­ти большую статью «О культурно-национальной автономии» (та самая, справку о которой ты наводил у Авилова), 3) постскриптум к предыдущей статье (черновик имеется у меня), 4) национальное движение в его развитии и 5) война и национальное движение... то, может быть, получилась бы подходящая для упомянутого в твоем письме Сурену для издательства книга «по теории национального движения».

Излагая далее авторскую концепцию книги, он просил Камене­ва передать это письмо Ленину. Его мысли были актуальны. Они не только отвечали требованиям текущего политического момента, а носили потенциально значимый характер для развития дальней­ших процессов; и то, что эти работы не получили публикации, не было его виной... В одной из корреспонденции 25 февраля он пи­шет в Швейцарию Попову: «...напиши мне, пожалуйста, какова судьба статьи Сталина «О национально-культурной автономии», вышла ли она в печать, а может быть, затерялась где-нибудь. Боль­ше года добиваюсь и ничего не могу узнать».

Зимой 1916 года Спандарян тяжело заболел, кроме нервного расстройства у него пошла горлом кровь. «Март в Туруханском крае, — писала В. Швейцер, — был последним месяцем санной до­роги, в начале апреля уже наступала распутица — бездорожье. Это бездорожье для Курейки продолжалось до середины мая. Только тогда можно было на лодках переправиться по Енисею. Товарищ Сталин, чтобы успеть использовать дорогу до распутицы, приехал в Монастырское. Нужно было переправить последнюю почту за гра­ницу и в центр России».

К его приезду состояние здоровья больного резко ухудшилось, и «на семейном совете», пишет Швейцер, было принято решение добиваться его перевода в другое, более благоприятное место. Теле­грамму с такой просьбой 1 марта Спандарян направил депутату Госдумы Пападжанову, а 12 марта Джугашвили и Швейцер посла­ли письмо в редакцию журнала «Вопросы страхования». 26 мая медицинская комиссия констатировала у Спандаряна запущен­ную форму туберкулеза. С разрешения Министерства юстиции 1 июля в сопровождении Швейцер Спандарян выехал в Енисейск. Он умер 11 сентября в Красноярске, спустя две недели после при­бытия туда.

Считается, что лето 1916 года Сталин провел в полном одиноче­стве. Наблюдавший за ним стражник М.А. Мерзляков разрешил ему «целое лето» рыбачить на острове, расположенном ниже по течению Енисея в 18 верстах от Курейки. «Пустое (нежилое) мес­течко Половинка, — вспоминал позже Мерзляков. — Пески. Где он только там рыбачил? Никто другой там не был <...> Я только слуха­ми пользовался, что он не убежал».

Однако историк А. Островский обратил внимание на воспоми­нания А. Бадаева о встрече со Сталиным летом 1916 года в Енисей­ске. «Когда товарищ Сталин приезжал из Туруханска в Красно­ярск, — отмечал Бадаев, — нам удалось обойти всех полицейских и охранников. Он заехал к нам в Енисейск, и тут мы встретились... Как мы ни конспирировали, но ссыльные узнали, что у нас был то­варищ Сталин».

Такая поездка была равнозначна побегу. Назначенный надзи­рать за Иосифом Джугашвили с начала июня 1914 года стражник свидетельствовал, что, отправляя его в Курейку, пристав Турухан­ска Кибиров приказал «наблюдать зорко, т.к. этот Джугашвили очень ненадежен, уже не раз бежал из ссылки». Однако стражник, сам сын бывшего ссыльного-поселенца, проявил явный «либера­лизм» к ссыльному, что позволило тому пользоваться относитель­ной «свободой».

В отличие от ретивого стражника Лалетина, проверявшего «Джугашвили каждое утро, иногда и ночами», Мерзляков не де­монстрировал патологии служебного рвения, но это не было по­пустительством. «По моим наблюдениям, И.В. бежать из Курейки не собирался, — рассказывал Мерзляков в 1936 году, — так как это было безнадежно». Не вызывают удивления и поездки ссыль­ного в Монастырское.

Стражник почти всегда сопровождал своего подопечного, и для провинциального жандарма такие путешествия тоже скрашивали однообразие службы. «В село Монастырское, — вспоминал Мерз­ляков, — И.В. выезжал со мной раз 10 за все пребывание его в Усть-Курейке и мое пребывание там в качестве стражника, приставлен­ного лично к тов. Сталину». Это были своеобразные путешествия, экспедиции в краю непуганых птиц. Летом ходили на лодке, кото­рую против течения тянули собаки, а назад возвращались на веслах. Зимой ездили на лошадях и по дороге ночевали «на станках». «В до­роге, — отмечает стражник, — И.В. Сталин с нами был разговор­чив, шутил».

Одно из поселений, в котором останавливались путешествен­ники, был стан Канащеля. Он находился в 37 километрах от Курей­ки, и здесь жил с семьей ссыльный Одинцов, с которым Сталин по­знакомился еще в Иркутской тюрьме. Избегая в присутствии стражника политических разговоров, при встречах ссыльные чаще всего шутливо вспоминали строгости режима заключения.

В Монастырском ссыльный задерживался на 5—7 дней: встре­чался с «политическими», закупал продукты, запасался книгами и канцелярскими принадлежностями. «Тов. Сталин, — подчеркива­ет Мерзляков, — будучи в Курейке, много читал и писал, что писал и читал — мне неизвестно... В Курейку приезжал к тов. Сталину из станка Горошиха какой-то ссыльный, долго находился у него».