Чтение онлайн

По воспоминаниям и сохранившимся групповым фотографи­ям этого периода можно судить, что летом туруханский ссыльный носил френч и черные диагоналевые брюки, сапоги с широким носком «английского фасона» и черную шляпу. Зимой ходил в са­погах, а для выездов брал у местных жителей оленьи «унты и сокуй».

В отличие от Свердлова, интеллигентно «ходившего в очках», но называвшего местных жителей по кличкам «Гришка», «Мишка», Сталин обращался к молодым по именам: Григорий, Михаил, а «взрослых и пожилых людей называл по имени и отчеству. И.В. очень любил детей, дети часто собирались у него, с ними он иг­рал, ласкал их; бывало, расставит руки в стороны и бегает с ними по избе». Уважительное отношение к их человеческому достоинству импонировало людям.

В бесхитростных воспоминаниях Мерзлякова много бытовых деталей. Он отмечает, что Сталина «очень любили местные жители, очень часто ходили к нему, часто просиживали у И.В. целые ночи <...> И.В. сам готовил себе пищу, рубил дрова, чай кипятил в чайни­ке на железной плите. Жил он скромно, скудно, кормовых денег ему не хватало, местное население ему помогало, но И.В. каждый раз за продукты платил жителям деньгами, помогал им деньгами в нужде, особенно батракам Перепрыгиным».

В одиноком стане не было медицинского обслуживания, и, по­лучая посылки с медикаментами, ссыльный «делился с местным населением, были случаи, когда И.В. сам лично помогал лекарством людям, залечивал раны йодом, давал порошки». Слух о курейском «политическом» быстро распространился по окрестностям. И, при­езжая к нему, ««инородцы (тунгусы)... привозили рыбу и оленье мясо, за что И.В. щедро расплачивался с ними». Он подолгу разгова­ривал с приезжими, «инородцы его уважали и хорошо отзывались о нем».

Может возникнуть подозрение, что отсутствие круга общения заставляло ссыльного проявлять некую «всеядность» на человече­ские контакты, но это не так. Стражник свидетельствует: «Пищу готовил И.В. Сталин исключительно сам. Приезжавшими купца­ми, начальством не интересовался, разговоров у него с ними не бы­ло». Никогда не заходил к нему и посещавший Курейку «служи­тель культа». Зато он охотно участвовал в редких забавах местных жителей, таких, как устройство снежной горки; любил ходить на лыжах.

Конечно, замкнутый образ жизни, особенно зимой, угнетал своим однообразием, и с наступлением тепла ссыльный часто со­вершал прогулки. Правда, «далеко в тайгу он не уходил, так как за­едали комары», но, даже в ненастную погоду, один плавал на лодке. Мерзляков подчеркивает, что Сталин «в этом отношении был бес­страшный и даже местные жители удивлялись, как он в большие волны сам справлялся, его сильно бросали волны. Ширина Енисея у Курейки достигала 5 километров, но Иосиф Виссарионович пере­езжал один на другую сторону в лавчонку за продуктами и особен­но за табаком, которого у нас часто не хватало».

Даже в этих глухих местах были люди. И зимой, и летом на реке рыбачили местные жители — «остяки». Александра Аллилуева пи­шет, что Сталин рассказывал «о Севере, о тундре, о бесконечных снежных далях, о замерзших реках, где у проруби просиживают часами низкорослые добродушные люди... Они звали меня Осипом и научили ловить рыбу... Он вспоминал северные реки: Енисей, Ку­рейку, Тунгуску, волны которых текут, сливаясь с небом, спокой­ным и задумчивым, молчаливым небом Севера».

Его впечатления о Севере и населяющем его народе были срод­ни новеллам Джека Лондона. Живущие здесь люди были просты и наивны. Когда он стал приносить больше пойманной рыбы, чем они, люди стали шептаться. «Осип, ты слово знаешь!» — сказали они. Он рассмеялся и объяснил, что «они выбирали место для ловли и не уходили, все равно, шла рыба или нет. А я выйду на ловлю, ищу места: рыба идет — сижу, нет ее — ищу другое место». Они не пове­рили; они подумали, что «тайна осталась при нем».

Один из научных сотрудников, просидевший всю жизнь, до ма­разматического возраста, в пыли московского архива, из простран­ного и бесхитростного рассказа Мерзлякова сделал завистливый вывод: «Ему (Сталину) действительно неплохо жилось, несмотря на отдаленность ссылки и суровость климата».

Но еще более «глубокомысленное» заключение «профессор» сделал из приобретенных Сталиным качеств «охотника и рыболо­ва»: «Хозяин Кремля терпеливо, иногда годами «водил» на невиди­мом крючке очередную политическую жертву, «прикармливал» ее всяческими должностями, посулами и обещаниями, то натягивал, то вновь отпускал «лесу», а затем, когда жертва думала, что все обошлось, — рывком «подсекал» ее».

Трудно сказать, чего в этой «рыбацкой философии» больше: на­ивности городского жителя столицы или примитивизма исследо­вателя. Конечно, жадно бросающуюся на добычу рыбу, наверное, приятно водить на поводке, но зачем же водить неглупого читателя за нос? Кстати, рыбалка, которой занимался курейский отшель­ник, была не такой, как представлялось умному столичному про­фессору, по-видимому, рыбачившему только в магазине.

Север оставался Севером, и однажды ссыльный чуть не погиб. Как-то зимой он с рыбаками отправился проверять улов. Путь был не близкий, ушли за десяток километров. На реке разделились, и он пошел к своим прорубям. Забрав улов и перекинув через плечо тя­желую связку, он двинулся обратно. Неожиданно завьюжило. На­чалась пурга. Мгла полярной ночи становилась непроницаемой, мороз крепчал, а ветер хлестал в лицо, сбивал с ног. Он шел наугад, ориентируясь только на направление ветра, но жилье не прибли­жалось, и когда он уже решил, что сбился с пути, впереди послыша­лись голоса. Мелькнули тени, и он закричал, но еле различимые в круговерти бури, метнувшись в сторону, фигуры исчезли.

Пурга вошла в полную мощь. Лай собак раздался неожиданно близко. Почти ощупью он добрался до первой избы и, ввалившись в нее, обессиленный опустился на лавку. «Осип, ты? — изумились хо­зяева. — А мы подумали — водяной идет и убежали...» Неожиданно что-то грохнуло. Это упала оттаявшая ледяная корка, покрывшая его лицо. «В тот день, — рассказывал он позже, — я проспал восем­надцать часов подряд». Рыбу он не бросил. Это была не добыча для развлечения, а пища. Приставленный для контроля за ссыльным стражник Мерзляков вспоминал: «И.В. получал кормовых по 15 руб. в месяц, я же получал по 50 руб. в месяц, этих денег мне никогда не хватало».

...К осени 1916 года Русская армия уже не имела гвардии — она была выбита германской шрапнелью и свинцом пулеметов, задох­нулась в хлорных облаках. «Миллионы русских митек, ванек и петек месили грязь окопов, били вшей на бинтах, умирали, унизав со­бой спирали колючей проволоки, стонали в землянках, изувечен­ные огнем, ослепленные газами».

Война равнодушно и безостановочно перемалывала человече­ские и экономические ресурсы России. Непрекращающаяся ми­ровая бойня требовала все новое и новое пополнение войск. 13 ок­тября енисейский губернатор направил туруханскому приставу распоряжение о призыве на военную службу ссыльных. Получив повестку, Иосиф Джугашвили выехал в село Монастырское. «В ок­тябре 1916 года, — вспоминала Швейцер, — царское правительст­во решило призвать всех административно-ссыльных отбывать во­инскую повинность... Пристав Туруханского края Кибиров... соста­вил первую партию из девяти ссыльных для отправки в Красно­ярск».

Сталин не отказался от призыва, и это было осмысленное реше­ние. Даже если у него не было уверенности, что его не призовут в армию, он не мог не воспользоваться возможностью выбраться из туруханской пустыни, ближе к цивилизации. Он уже был до преде­ла сыт своим отшельничеством. Далее сама перемена места стано­вилась каким-то действием; бальзамом для истомившейся по чело­веческому общению души.

В рапорте Кибирова от 20 декабря, направленном на имя гу­бернатора, сообщалось, что 14-го числа Джугашвили «отправлен в партии в распоряжение красноярского уездного воинского на­чальника как подлежащий призыву на воинскую службу».

Караван из 12 саней в сопровождении стражников двинулся на юг. Партия призывников состояла из девяти человек. Ехали по льду Енисея. Другой дороги не было. В разгар сибирской зимы пред­стояло преодолеть более 2000 километров. В путь отправились на нартах, запряженных собаками, потом ехали на оленях и, наконец, на лошадях; на первой подводе находился урядник, а за ней шли нарты Сталина.

Это длинное путешествие заняло около двух месяцев. Посколь­ку самих жителей Туруханского края в армию не призывали, то рекрутирование ссыльных населением было воспринято как пат­риотический акт, и в каждом селении их ожидала теплая встреча. В Красноярск караван прибыл в начале февраля. Длительное со­вместное путешествие создало доверительную обстановку, и по прибытии стражники «под честное слово» позволили ссыльным самостоятельно разместиться на квартирах горожан. О своем по­явлении в Красноярске Сталин сразу телеграфировал в Ачинск В. Швейцер. Приехав в город, она застала его на квартире рабочего Самойлова, проживавшего по М.Качинской улице, дом 15.