Чтение онлайн

Картина выстраивалась быстро. Один на посту поленился провести тщательный обыск въезжавших в город «„гостей“», а ведь в потайном отделении внедорожника находился целый арсенал со взрывчаткой, боеприпасами, дронами. Второй забил на подозрительно долгое нахождение чужаков, игнорируя доклады о том, что незараженные явно что-то вынюхивают. Другой старший омега легкомысленно отнесся к мерам предосторожности при публичном выступлении Странника, что ситуация под контролем и проверять прилегавшие к музею здания не нужно. Получался полный бардак и вопиющая халатность на местах.

Стасевич стоял рядом и методично помечал для себя тех, кто допускал просчеты. В конце он сухо произнес:

— Пара десятков человек серьезно выделяются. Их промахи системные, не случайные. Абсолютный непрофессионализм.

Никто не спорил и не пытался оправдываться, спорить с рой-памятью было бессмысленно. Все уже показано и подтверждено. Вадим подвел итог:

— Хорошо. Значит, виновные есть. Дальше решим, что с ними делать.

Он разорвал синхронизацию, и напряжение в зале немного ослабло. Но все понимали, что ничего хорошего ждать не стоит. Вадим окинул зал тяжелым взглядом. Он стоял на сцене, говорил громко, чтобы слышали даже в дальнем углу:

— Ну что, товарищи расп…здяи, -начал он с сухой усмешкой. — Смотрю я на все это и понимаю: Странник, мать его, развел у вас тут свободу, гласность, демократию, за нее и поплатился головой. А демократия в таких условиях — это не власть народа, а власть бардака. Вот теперь с этим бардаком покончено.

Кто-то нервно сглотнул, но Вадим не дал никому вставить слова.

— Пока проблема с федералами не решена, пока ГРУ-шники шастают по нашим тылам, вы все будете ходить строем, как на плацу. И не дай бог мне снова услышать про «„коллективное большинство“»! Большинство у нас одно — Единство. Остальное херня на постном масле.

Он сделал паузу, махнул рукой и добавил, почти весело:

— А за нарушения будут санкции. Самые суровые. В виде скипидарных клизм. Фигура речи, конечно… но, клянусь, если так пойдет дальше, введем в практику буквально.

Несколько человек хмыкнули, но смеха не последовало — всем было ясно, что шутка с долей правды.

— А теперь слушайте внимательно, -голос Вадима стал резче. — Озвучу вслух все, что вы умудрились провалить. Первое — связь. Какого х…я новость о смерти младшего Пророка гуляла целую неделю и только потом дошла до меня? Связисты, вас тут что, для мебели держат? Второе. Контрразведка. Вы сумели взять двух диверсантов живыми, и даже тут облажались. Один из них — майор, независимый после обращения в омегу. И что? Отпустили! Просто отпустили! Это не ошибка, это саботаж на грани предательства.

Он сделал шаг вперед и ткнул пальцем в сторону группы офицеров-ульевиков.

— Третье. Координация при поимке. Бардак! Разные подразделения действовали сами по себе, сигналы не стыковались. В итоге задержание шло дольше, чем положено. Они почти вырвались из города! Хорошо еще, один смышленый пацан додумался прыгуном авто беглецов протаранить. Пацан, бл…ь! Шестнадцати лет, а кадровые офицеры не додумались! Они водку жрали и баб за сиськи трогали!

Вадим шумно выдохнул и продолжил, уже без эмоций, но жестко, с нажимом на каждое слово:

— И последнее. Расхлябанность на местах. Посты расставлены как попало, дисциплина ни о чем, отчетности никакой. У вас тут не санаторий, а военный гарнизон. Любая ваша недоработка стоит жизней. Так больше не будет… С этого дня порядок здесь будет жесткий. Нарушил — отвечаешь. Никаких «„ну я подумал“» или «„мы коллективом решили“». Решает штаб, который возглавит полковник Эдуард Стасевич. Все! Точка, дятлы!

Вадим отступил на шаг назад и махнул рукой:

— Ну что, начнем в качестве награждения раздавать путевки на санаторно-курортное лечение. Первым вызывается капитан Ковальчук.

Из строя вышел высокий мужчина в хитиновой броне, шагнул вперед и встал перед Вадимом. Вид у него был каменный, но глаза и бессознательные сигналы ТКТ выдавали напряжение.

— Вот он, — Вадим обвел рукой зал. — Герой местного разлива. Сын перфоратора, мать твою, прощелкал клювом покушение, отпустил майора ГРУ на все четыре стороны. Теперь у нас где-то по лесам бегает стратегический диверсант, а ты тут стоишь, как будто на доску почета попал.

Он сделал паузу и добавил с чернушной усмешкой:

— Но ничего, рядовой Ковальчук. Ты у нас теперь бригадир ударников труда. Отправишься на Ленинградскую АЭС. Там радиоактивные развалины, там как раз очень востребованы твои таланты. Будешь учиться уран различать на вкус и запах. Сразу видно, человек с тонкой душевной организацией вроде тебя справится.

По залу прокатился нервный смешок, но Вадим резко рявкнул:

— А ну заткнулись, чепушилы полурогие! Тут вам не цирк.

Ковальчук молча кивнул. Ни слова оправдания, ни попытки спорить, просто принял наказание и отошел в сторону.

— Дальше, -сказал Вадим. — Два лейтенанта из местного ополчения. Богодула сюда, и эту мартышку радиоактивную рядом тоже.

Два молодых офицера в синей «„цифре“» Росгвардии шагнули вперед. Один смотрел в пол, другой пытался держать стойку, но губы подрагивали.

— Вот, — Вадим ткнул пальцем в левого. — Богодул и алкаш сраный. Ты молитвы свои будешь читать прямо на развалинах реактора. Может, святым духом перекроешь радиацию. Проведем эксперимент. А ты, мартышка…

Посмотрел Вадим на второго.

— Научишься там наконец работать руками, а не бутылку обнимать. Курорт для вас готов. Трудотерапия. От врожденного раздолбайства лечит лучше любого санатория. Воздух чистый, с изотопами. Отдохнете так, что светиться начнете без фонарика.

Лейтенанты промолчали. У одного побледнело лицо, другой нервно сглотнул. Вадим махнул рукой:

— Встали к остальным. Будете в одной колонне с Ковальчуком. Научитесь работать сообща, обезьяны. Следующая… Марь Иванна, подь сюды.

К проштрафившимся вышла женщина лет пятидесяти. Невысокая, в простой одежде. Она держалась прямо, но в ее взгляде чувствовалось отчаяние: все понимали, что именно она в последние полгода была неформальной главой гражданской администрации Петрозаводска. Советницей Странника, уважаемой среди жителей. Люди тянулись к ней, потому что от нее исходила мягкость и доброжелательность. Даже в роевом сознании ее влияние ощущалось аномально сильным. Сердобольный характер, переданный в общий поток, задавал тон всему городу.

— Ну здравствуй, экзальтированная курица-наседка, -начал он жестко. — Тупенькая, как кирпич, добренькая, как кот Леопольд. Ты решила, что твое «„хотела как лучше“» у нас тут закон? Что твои слезки и жалости перекроют допущенные ошибки?

Марь Иванна заморгала, в глазах блеснули слезы. Она подняла руки, будто хотела оправдаться:

— Я… я старалась… Я хотела, чтобы люди не боялись, чтобы не было паники. Я думала, что если… то все уляжется…

— Твое «„думала“» нас уже довело, -перебил Вадим. — Уляжется оно, млять, только во взорванном поехавшим калькулятором энергоблоке. Там ты и будешь уляживать. Ничего, Марь Иванна, выживешь. Станешь еще одной ударницей ядерного труда, устроите с Ковальчуком на пару социалистическое соревнование. Будешь расчищать завалы, вдохнешь полной грудью свежего изотопа… Глядишь, еще и новый опыт получишь. Может, ионизирующее излучение мутацию подтолкнет и вырастет у тебя между ушей наконец мозг. Настоящий, рабочий. Чтобы думать можно было, а не только слюни на общее сознание пускать.