Чтение онлайн

Вот это я точно понял.

Дед тяжело поднялся на ноги и, болезненно морщась, принялся растирать раненую ногу. Пора было идти дальше.

– Так значит, не мы куда-то идем, а нас куда-то ведут?
– выдавил я сквозь надутые губы.

– Никто никого никуда не ведет, - усмехнулся дед, - если не хочешь, можешь остаться тут.

Он обнял меня за плечи и слегка потрепал по щеке:

– Ты шибко, Антон, не расстраивайся. Все, что я рассказывал, нас с тобой не касается. Мы ведь тоже... в какой-то степени, игроки. Не гении, конечно, но кое-что еще можем. Пошли, что ли?

– А можно еще вопрос?

– Можно, если только один.

– Мы с тобой за добро или зло?

– Гм-м... видишь ли, - дед почему-то замялся, - пока что мы друг за друга.

– Это, дедушка, не ответ.

– Понимаешь, Антон, есть еще один, самый Великий, третий игрок. Но он сейчас, скажем так, отдыхает. Ведь еще не закончилась ночь...

– Ночь Сварога! Это Сварог?

– Сварог - это только лишь имя. Одно из имен.

– Но что, же тогда, что?!
– я в нетерпении топнул ногой.
– Что еще может быть, помимо добра и зла? Пока не ответишь, никуда не пойду!

– Правь!

– Правь? Что такое правь?

– Ну, ладно! Если коротко, Добро считает, что день - это хорошо, а ночь - плохо. Зло утверждает, что ничего кроме ночи, и не должно существовать. А Правь знает, что за ночью должен приходить день и если этот круг разрывается, то все в этом мире не так. Понял? Пошли, почемучка! Обещаю тебе, что больше никогда ты не будешь задавать таких глупых вопросов...

Перевернув последнюю страницу, адмирал поймал себя на мысли, что делает это с большим сожалением.

– Кто бы ты ни был, - прошептал он в неизвестность, - но я искренне желаю тебе удачи!

– Четвертый десяток на промысле, второй пароход добиваю, а такую "беду" вижу впервые, - пробурчал капитан.

Если Иван что-то сказал - значит, что-то случилось. Если сказал больше трех слов - значит, это уже не что-то. На мостике мы были вдвоем, и я счел невежливым промолчать:

– Какую беду?

Севрюков стоял опершись на массивный блок управления и мрачно взирал на промысловую палубу. Был он в очках с затемненными стеклами, пижаме и мягких тапочках. Я примостился рядышком, глянул и офигел: рыбный мешок, поднимаясь по слипу, сам по себе подпрыгивал. На морской выпуклый взгляд, улов был намного больше обычного.

– Наверно, акула, - выдвинул я гипотезу, - а может, и две...

– Слетай, посмотри, - попросил Иван.
– Сельдяная акула вальяжна, покладиста. С какого бы хрена ей так подпрыгивать?

Я выскочил на крыло и лихо слетел по трапу. Над порталом нависла белая ночь. Осколки припайного льда стремились на юг, толкая друг дружку подтаявшими боками. Истошно орали глупыши, клуши и чайки. Матросы уже "подсушили" мешок, взяли его на удавку. Тралмейстер "раздергал" последний узел и рыба хлынула в ящик.

Ох, и знатная треска на Шпицбергене - крупная, мощная! "Камуфляж" на спине выцветший, бледный, как у дембеля за сто дней до приказа. А пузо - белее снега. Эк она пританцовывает! Я запрыгнул на железный приступок, приподнялся на цыпочках, сунул нос в "закрома" и чуть не столкнулся с огромной усатой рожей, огромной, как дембельский чемодан.

Грузовая лебедка громко сказала "Вау!" и вниз полетел тяжелый гачек со стропом:

– Чвяк!!!

– Атас, мужики!
– крикнул Валера Сапа, управлявший той самой лебедкой и пулей слетел с "пьедестала".

– Ма-мо!
– раздельно выдохнул кто-то.

– Вэ-э!
– свирепо взревела рожа, выплевывая трещину.
– Вэ-э-э!!!

Тяжелый железный ящик заходил ходуном, рыба в нем забурлила и на гребне "волны" всколыхнулось упругое тело. Это был матерый морской лев.

Обгоняя друг друга, мы хлынули в разные стороны.

– Вэ-э-э!!!

Ловко орудуя ластами, зверюга изящно прогнулся и спрыгнул на палубу. Настил отозвался долгим нутряным гулом.

– Пошел вон, педераст!
– крикнул Валера Сапа, запуская в него старым алюминиевым противнем.

Незваный гость обиделся окончательно и буром попер на толпу. Несмотря на внешнюю неуклюжесть, была в нем заряженность на скандал, решимость разобраться со всеми по суровым законам Арктики: прав тот, кто больше по габаритам. А чтобы себя подбодрить, лев ругался, как пьяный матрос, которого сняли с бабы. Слава Богу, у него не хватило ума подняться на мостик и потребовать объяснений у Севрюкова.

– Оставьте его в покое!
– сказал капитан по "громкой".
– Перебесится - сам уплывет.

Иван заблуждался. В мире дикой природы редко встречаются лохи. Осознав себя хозяином территории, оккупант оборзел. Для начала он наведался в ящик, плотно позавтракал, а потом разлегся на палубе и уснул. Жрал он сравнительно мало. Но часто. А если и спал, то держал ухо востро. Попытки включить транспортерную ленту или просто выйти на палубу решительно пресекались. Фабрика встала.

– Иван Алексеевич! Дай же ж ты мне пистолет! Я его, гада, убью!
– кровожадно вращая зрачками, рычал Сашка Прилуцкий, наш бессменный рыбмастер.
– "Шишнадцать" часов рыба без обработки! Еще чуть-чуть - и хоть за борт смывай!

Нам всем почему-то казалось, что в сейфе у капитана обязательно хранится оружие, хоть каждый из нас не раз "нырял" туда за похмелкой.

Если судно не ставит трал, тому может быть только две причины: либо порвался в клочья - либо забился "под жвак". О своей "головной боли" Севрюков распространяться не стал - боялся насмешек, но тем самым, нагнал еще больше туману. Слухи о том, что Иван опять хорошо хапнул, переросли в уверенность. В наш квадрат хлынули конкуренты. И, как оказалось, не только они.

– "Четырнадцать сорок четвертый", я - "Флотинспекция-семь", трап с левого борта, приготовьтесь принять катер с комиссией на борту!

Больше всего на свете Иван не любил проверяющих всех мастей. В любом другом настроении, может быть, он и сдержался. Но сейчас допустил сразу три серьезных ошибки: во-первых - отозвался не сразу, во-вторых - не пытался скрыть своего раздражения, а в третьих... а в-третьих - так прямо и ляпнул, что "этого делать не стоит".

...Высокие гости ступили на борт в районе второго трюма. Им повезло. Представитель дикой природы эту местность не контролировал. Зверюга был здоровым прагматиком и держался поближе к жратве.