Чтение онлайн

Майгатов с усилием сел. В голове мутной жижей все еще колыхалось забытье.

– А ты... вы, - все-таки на одну звезду больше.
– Вы кто?
– еле выдавил он.

– Далекий родственник Менделеева и Бутлерова, - плюхнулся обладатель чудовищного кителя на кресло-вертушку и вытянул длинные палки ног в немытых с рождения туфлях.
– Настолько далекий, что уже и не помню, какой. Короче химик, - и, вскочив, протянул худую, с тонкими пианистскими пальчиками кисть.
– Будем знакомы: Силин. Имени, наверно, нет, потому как все Силиным зовут.

Майгатов привстал и в нерешительности подержался за его сухие вялые пальцы. По штату Силин был теперь его подчиненным, но капитан-лейтенантские звездочки и то, что он чуть ли не впервые в жизни видел химика-офицера, удержали его от того, чтобы поставить нахала на место. Он, скорее, ощутил жалость, чем обиду.

А Силину, кажется, было вообще безразлично, какое впечатление он произвел, потому что уже настолько врос в свой "образ", что даже представить не мог, что кто-то еще отнесется к нему иначе, чем с брезгливостью.

– Надо бы мое новоселье обмыть, - погрузил он руку в глубокий, чуть ли не до колен, карман брюк, вытащил оттуда комок слипшихся бумажек и уронил его.

Ударившись о линолеум палубы, комок распался, и Майгатов увидел, что разлетевшиеся в разные стороны банкноты как бы рассортировались по видам: игрушечные, чуть более карамельных оберток, украинские купоны покатились к урне, пестрые, в невероятных узорах, российские тысячи тугим сгустком легли к ботинку, а в стороне от них остался серо-зеленый доллар. Точнее, присмотрелся Майгатов, пятьдесят долларов.

"Значит, у секретчицы вот такую бумажку украли", - вспомнил он слова Бурыги и постарался запомнить бородатое лицо президента в центре банкноты.

– Ты "белую" уважаешь или ударим по портвейну?
– согнувшись, соскреб он длинными пальцами деньги в прежний ком.

– У меня - кишки, - показал на низ живота Майгатов.

– Думаешь, у меня их нету? А еще есть печень и поджелудка.

– Я - из госпиталя. Не могу, - засобирался Майгатов.

Жалость к химику улетучилась. Он начинал надоедать. К тому же он вряд ли врал о Бурыге, поднявшемся в "секретку".

– Что ты ломаешься, как политработник, - в свою очередь занервничал Силин. На его узком, изящном лице запульсировала толчками левая щека.
– Нам не надо девятьсот. Два по двести и пятьсот. Короче, пару "пузырей" я беру, а закусь - твоя.

Не отвечая, Майгатов свернул в трубочку белую брошюрку приказа и вышел из каюты. Силин бросил ему в спину окрик, но он его не услышал, потому что слышать не хотел...

Секретчице нужно было родиться во времена Рубенса. Тогда бы великие фламандцы, забыв о своих натурщицах, рисовали бы только ее. Совершенно невероятные для ее невысокого роста бедра, на которые словно привязали по ватной подушке, мощная оперная грудь, напрочь рвущая пуговицы на тужурке любого размера, и при этом какое-то милое, озорное личико, которое можно было бы даже считать красивым, если бы не крупноватый, с заметными серыми порами нос.

– Как хорошо, что вы пришли!
– с неожиданной для ее фигуры резвостью вскочила она из-за стола, катнулась из угла секретки навстречу Майгатову и заторопилась, глядя ему снизу вверх прямо в глаза: - Комбриг так кричал, так кричал! Я прямо растерялась. Хорошо, что вы пришли!

– Давайте по порядку, - зачем-то осмотрел Майгатов тужурку секретчицы с маленькими мичманскими погончиками на плечах, с колодочкой одинокой юбилейной медали над кармашком и глупой, непонятно почему пришитой на рукав круглой эмблемой боцманов - якорем и цепью.
– Вы что - на бербазе служили?
– вытянул у него вопрос именно этот якорь.

– Да. На шкиперском складе. Но год назад ушла.

– Из нашего экипажа фельдшер и старший боцман тоже там служили. И тоже год назад ушли, - вспомнил Майгатов.

Секретчица почему-то смутилась. "Чего это я уже допрос веду, - поймал себя Майгатов.
– Пора и познакомиться". Он представился. Секретчица с придыхом ответила то ли "Гармаш", то ли "Ярмаш", но он запомнил лишь имя Татьяна.

– Расскажите все по порядку, Таня, - попросил он ее и с наслаждением сел. Усталость мешала быть внимательным, и он мотнул головой, отряхиваясь от ее липких и тяжелых ошметков.

– А вы записывать будете?

– Что?
– не ожидал вопроса Майгатов.
– Да-да, конечно. Дайте листочек.

В секретке было чистенько и по-домашнему приятно, хотя внешне это низкое желтое здание, крытое серым шифером, казалось убогой сельской халабудой. На подоконниках в горшках стояли цветочки, полы были покрашены красной краской, а сейфы, столы и стулья стояли такие чистенькие, что их хотелось потрогать.

– Вот. Записывайте, - положила она не только листочек, но и синюю капиллярную ручку, которую она, по тому, как мягко опустила ее на бумагу, считала своим богатством.
– Вчера, в четверг, я, как и положено, опечатала все сейфы, закрыла стальную решетку, потом - стальную дверь в помещение. Опечатала. Часовой уже стоял. Со штык-ножом, как и положено. Он расписался за прием помещения под охрану. Зашла к ребятам-чертежникам, попрощалась.

– Каким чертежникам?
– удивился Майгатов.

– Которые за стеной. У нас же не только секретка в этом доме.

Пару раз за все время службы на "Альбатросе" Майгатов поднимался в секретку, какие-то документы даже брал для работы, но ему почему-то всегда казалось, что в здании есть лишь секретка и еще комната-прихожая, в которую попадаешь с порога.

– Покажите все помещения, - попросил он и, хоть ноющая спина того и не просила, встал.

Вслед за переваливающейся уточкой Татьяной вышел в прихожую. Из нее, оказывается, была еще одна дверь вправо. За нею - бесхозная комната-прихожка с картой мирового океана во всю стену и моноблоком из трех стульев, явно украденных из какого-то кинотеатра. Из комнаты - дверь в коридорчик, а уже из него - в чертежку.

Грохот прыгающих ног встретил их. Три матроса, явно еще секунду назад сидевших на чертежных столах, оправляли синие робы и делали вид, что они вот только-только оторвались от горячей работенки.

– Кто старший?
– спросил на всякий случай Майгатов, хотя и так уже заметил на погончике самого маленького из троих, довольно нагловатенького матросика желтую полосочку старшего матроса.

– Старш...ина второй ст...атьи К...цов, - заикаясь ответил совсем другой моряк - худощавый, со светлым ежиком волос и ссадиной на виске. Продлил удивленный взгляд офицера на погончик и пояснил: -Р...обу я постирал. Од...дел сос...еда...

Фамилии его Майгатов так и не разобрал. То ли Кунцев, то ли Концов. Это было сейчас неважно. Интересовало другое.

– А что у тебя за ссадина?
– спросил Майгатов.

– Упал, - почему-то ответил за него старший матрос и зло сощурил маленькие серенькие глазки.

"Годок", - мысленно оценил его Майгатов и понял, что все-таки не ошибался. Официальный старшина был здесь в роли тряпки.

– Где вы находились прошлой ночью?
– спросил у годка и на всякий случай изучил третьего матросика - плоское монгольское лицо, узкий лоб, испуганный детский взгляд. Тройка получалась пестрой: годок - тряпка ребенок.