Чтение онлайн

– Прекратите истерику, - тихо сказал он в пол и, не поднимая уже не просто усталой, а какой-то намертво пропитанной, до корней волос усталостью, голову, спросил: - Что у вас хранилось в этом отделении?

– ...ах ...ух ...вах ...ых, - ответили за Татьяну ее истеричные всхлипы.

– Что-что?

– Вах... ах... вахтенные журналы, - все-таки собралась она. Но отвечала все равно окну, словно оно было ей роднее и ближе этого противного, худющего старшего лейтенанта с выгоревшими усами и вбитым боксерским носом.
– Старые. Со всех кораблей. За два года...

– Кхи-кхи, - прокашлялся кто-то у двери.

– Только за два?

– А по инструкции они дольше и не хранятся, - ответила Татьяна так удивленно, словно не могла понять, как дознаватель не знает элементарных истин.

– Кхи-кхи, - опять настойчиво поскребся в их разговор чей-то кашель.

– Перепаденко, ты,..
– хотел сказать: "...ты что: простудился?", а вместо этого лишь удивленно вскинул брови.

Кашлял не Перепаденко, а стоящий рядом с ним невысокий щупленький матросик. Как он вошел, никто не слышал. Наверное, даже Перепаденко, рядом с которым он стоял, потому что старшина смотрел на это привидение в синей робе с не меньшим удивлением, чем Майгатов. Но поражало не только его беззвучное появление, которое в конце он все-таки исправил покашливаниями, а белый бинт на голове.

– Ты кто?
– спросил, глядя на бинт, Майгатов, и вышло похоже, как будто спросил у бинта.

– Матрос Голодный.

В устной речи больших букв не бывает, и потому Майгатов сразу и не понял:

– Почему - голодный?

– А цэ тоби шо - йидальня чи шо?
– поддержал удивление офицера Перепаденко.

– Голодный - это фамилия, - тихо пояснил моряк, который, скорее всего, за время службы уже устал всем острякам объяснять это.

Все, кроме Майгатова и все еще отвернувшейся к окну Татьяны, смягчили лица улыбками.

– Здесь идет дознание, - напомнил Майгатов.
– И посторонним в помещение нельзя.

– Я - не посторонний, - еще тише, чем до этого, сказал моряк, тронул худенькими, подрагивающими пальчиками бинт, будто боялся, что он исчезнет, и прошептал: - Я - бывший часовой.

Татьяна, которая могла объяснить это уже давно, обернулась и победно посмотрела на Майгатова. Над вздернутым подбородком упрямо комкали друг друга тоненькие, видные только от того, что по ним провели помадой, губки и, кажется, вот-вот должны были отпустить колкость, но матрос опередил ее:

– Хочу дать показания, - тихо попросил он.

– Ну, давайте, - недовольно ответил Майгатов.

И без этой дурацкой фразы, произнесенной матросом, было ясно, зачем его сюда вызвали. Не песни же петь, в конце концов?

– Записываю.

– Я принял секретку под охрану в восемнадцать ноль семь...

Рука Майгатова дрогнула.

– Ноль семь?

– Да. Ноль семь. У меня часы хорошие. Точно идут. Вот, - протянул сухую, закопченную солнцем руку с какой-то гонконгской электронной штамповкой на запястье.

– Ладно. Пусть будет ноль семь. Что было дальше?

– А ничего, - так уверенно ответил матрос, будто это было главным, ради чего он пришел в секретку.

– Что значит: ничего?
– возмутился Майгатов.
– У тебя ж голова перебинтована.

– Так это потом было. А до двадцати двух я свою смену отстоял и ушел спать. Вернулся на пост в ноль один пятьдесят восемь...

– Ты что: из штурманской бэ-чэ?
– кажется, догадался о причине такой временной точности Майгатов.

– Так точно. Электрик штурманский...

Это уже и говорить не нужно было. Только ребята из штурманов так уважают точное время. Потому как без этого ни место в море точно не определишь, ни по звездам не справишься.

– Итак, заступил...

– Да, заступил... А где-то в полшестого... уже солнце всходить начало... кто-то сзади, по затылку прямо... Я и упал без сознания... очнулся в ноль пять пятьдесят три, а секретка того... настежь. Я к чертежникам постучал...

Моряк смолк. Наверно, затылку не нравился его затяжной монолог. Но и моряку не нравилось здесь, в перекрестье стольких глаз, и он быстро-быстро закончил:

– Они не открыли. Наверно, крепко спали... Тогда я сообщил дежурному по дивизиону. Пришел дежурный, потом комбриг, потом - вот товарищ мичман, по-страусиному дернул шеей, обозначив Татьяну даже не кивком, а каким-то тычком головы.
– А меня отпустили в санчасть. Кровь же текла...

Потухшим взглядом обвел матрос всех присутствующих, словно навсегда запоминая тех, кто видел его таким слабым и немощным, и дольше всех задержался на широкоплечем Жбанском. Тот стоял боком к Голодному и безразлично смотрел в окно, а моряк на него, точно не мог разглядеть человека, которому менее всего неинтересен его рассказ.

– Твой сменщик ничего подозрительного во время его дежурства не заметил?
– так, для проформы, спросил Майгатов.

– Ничего, - бледное, вытянутое лицо моряка ждало избавления.
– Только сказал, что после полночи кто-то прошуршал за стеной.

– Прошуршал?

– Ну да. По палым листьям.

– Он ничего не видел?

– Нет. Только звук - шуршание - услышал... Может, то и собака была. Им сейчас в городе голодно. Они и лезут через дырки в заборе в часть...

– Еще что-нибудь хочешь добавить?

– Нет-нет. Ничего, - так непривычно быстро для себя ответил матрос с необычной фамилией Голодный, что Майгатов понял только одно: моряк что-то скрыл.

4

Он не помнил ночи. Лег, закрыл глаза и, кажется, тут же их открыл. Перевел взгляд с диска иллюминатора, в котором ватой висело облако, на диск каютных часов и обомлел: без пяти восемь.

Испуг выбросил его из койки, как тот камень, что вышвыривала средневековая катапульта, вогнал в брюки, в холодные ботинки, вмолотил в настывший китель и вдруг схлынул.

Майгатов сел на край койки и громко, без слюны, сплюнул: "Да что же это я?!" Во-первых, была суббота, а, значит, не требовалось бежать на ют, на построение к подъему Военно-Морского Флага, во-вторых, даже если был бы будний день, то и тогда бежать никуда не требовалось бы, поскольку его назначение дознавателем одновременно освобождало от всех служебных обязанностей, в том числе и построений.

Из помощника командира он временно превратился в пассажира, что было необычно, неудобно и в то же время как-то интересно. Но на этом весь интерес и заканчивался. Все остальное: секретка, сорванная нитка печати, матрос с фамилией Голодный, толстая мичманша, пропавший инвалидный приемник "Океан" и мифическая пятидесятидолларовая бумажка - казались до того неинтересными, будничными, дурацкими. На любом борту "Альбатроса" - в неделю раз уж точно!
– крали то тельняшки, то сахар из провизионки, то простыни, а то и деньги прямо из каюты у какого-нибудь зазевавшегося лейтенанта, и никто не делал из этого всемирной трагедии, а, тем более, не занимался расследованиями. А тут... Стоп, это уже было, мысль прокручена, как старый фильм. Мысль одна - во всем виновата секретка. Если бы не эта нитка, сорванная с пластилиновой опечатки...