Чтение онлайн

— Герб Мезинцевых будет разбит на куски на главной площади, и на его изображение, как и на само упоминание этого рода в дворянских книгах, накладывается столетнее вето. Дабы никто не смог им воспользоваться, памятуя о бесчестной судьбе Константина Егоровича.

Женщина в углу замерла, широко открыв заплаканные глаза, впитывая каждое слово.

— Отныне и впредь жена и дети изгнанника будут жить жизнью обычных людей. Без титулов, без привилегий, без привычных им благ, счетов и довольства. Они не будут посланы на Рубеж, а им дозволяется остаться в империи. Если они изъявят желание, то смогут поступить на службу императорскому дому в низших чинах, где получат достаточное довольствие, — жестко чеканил Государь. — Однако, они никогда, ни при каких обстоятельствах не смогут возобновить ни своё боярство, ни вернуть себе принадлежность к аристократическому сословию. Они проживут и закончат свой век как простолюдины. Такова моя воля.

Как только прозвучали последние слова приговора, жена Мезинцева, бледная как полотно, рухнула на колени возле мужа.

Она больше не рыдала. Осознание того, что они остались живы, перекрыло весь ужас потери богатств и статуса. Женщина судорожно схватила за руки своих детей, рывком заставив их тоже опуститься на колени перед Императором.

— Благодарю вас… Благодарю вас, Ваше Императорское Величество! — хрипло, надрывно зашептала она, кланяясь до самого ковра. — За милость вашу… за жизни детей моих… Благодарю вас, Государь! Благодарю вас, Елисей Святославович!

Она продолжала кланяться, стукаясь лбом об пол.

В этот момент тело Мезинцева, валяющееся рядом с ней, вдруг судорожно дернулось. Бывший боярин, пришедший в себя, приоткрыл мутные, налитые кровью глаза. Он ничего не видел перед собой, но, судя по всему, слышал последние слова приговора. Осознал, что его ждет Рубеж, а его семья стала никем.

Его разбитые губы слабо шевельнулись. Из горла, в котором пересохло от ужаса, вырвался хриплый, едва слышный шепот. И это было лишь одно единственное слово, в котором смешались окончательное поражение, осознание краха и жалкая признательность за сохраненные жизни потомков.

— Спасибо… — просипел Мезинцев, и его голова снова бессильно откинулась на ковер.

Я молча отвернулся, глядя на тяжелые дубовые двери кабинета. Суд чести был завершен. Мой Род стал сильнее, а одним предателем в Империи стало меньше. И пусть на душе было паршиво от запаха крови и детских слез, внутренний ведарь знал точно: сегодня я всё сделал правильно.

— Что касается земель бывшего боярина Мезинцева, то об этом мы поговорим с главой рода Ярославских, — проговорил император. — Все остальные могут быть свободны.

Фух, неужели скоро можно будут выдохнуть и… бухнуться спать? А что? Я заслужил! Ядрёна медь!

Уютный снаружи дом в тридцати километрах от Рубежа внутри превратился в гротескную декорацию фильма ужасов.

Причем режиссер этого безумия явно страдал маниакальной тягой к красному цвету и не жалел спецэффектов. Воздух внутри дома выморозился до ледяного хруста и пропитался тяжелым, густым запахом пролитой крови.

На полу, мебели, стенах и потолке алели пятна побуревшей крови. Волосы и клочки одежды усеивали пол. Где-то белели выбитые зубы.

Посреди этого рукотворного ада, в глубоком кресле-качалке, вольготно устроилась красивая девушка. Её кожа напоминала дорогой фарфор, а длинные светлые волосы лежали на плечах, подобно струям водопада. На белом платье, напоминающем саван, не было ни одного пятнышка. Как будто она вся состояла из чистоты и света.

Девушка закинула стройные ножки на пуфик, некогда обитый веселеньким цветочным ситцем, а ныне густо покрытый липким, подсыхающим багровым налетом. В правой руке покачивался серебристый серп. Его лезвие было настолько острым, что даже при взгляде можно порезаться. С кончика серпа на изуродованный паркет падали тяжелые капли.

Красавица подперла щечку кулачком, не сводя внимательных глаз с экрана старенького пузатого телевизора. Левый угол экрана заляпан смазанным кровавым отпечатком мужской ладони, но зрительницу это нисколько не смущало.

— Вот это попадание! Мясо прожжено! Но Голиаф… он просто отмахнулся! Вы видели?! Он что, боли не чувствует? Глаза только налились кровью, как у бешеного носорога!

Из динамиков, надрываясь на всю комнату вещал глашатай Императорской Арены, комментируя Суд чести. Картинка то и дело подрагивала, сыпала помехами, но суть происходящего была ясна как день: огромный Голиаф методично загонял в угол юркого, изворотливого пацана.

— Голиаф прыгнул! Вы видите? Видите? Какая же скорость! Кулаки, ноги, колени! Он превратился в мясорубку на реактивной тяге! Елисей уклоняется, блокирует, уходит! Но это выматывает! Прямо отсюда я вижу, как это выматывает! Такой бой требует отличной физической подготовки! И у Голиафа с ней всё очень хорошо! — всё также бодро комментировал глашатай.

— Ну же, милый, не тяни… Заканчивай с ним, — промурлыкала беловолосая. Её голос прозвучал так, словно кто-то медленно ломал тонкий весенний лед тяжелым сапогом. — А знаешь, почему у этого здоровяка стальная челюсть? Он однажды посмел мне перечить! Но он всё же родной сын, поэтому я ограничилась только челюстью. И запретила её восстанавливать. Пусть знает, за что получил это наказание и помнит о нём всегда, чтобы впредь такого не повторять!

Она на пару мгновений отвернулась от экрана, переведя взгляд в дальний угол комнаты.

Мальчишка лет семи, в перепачканной сажей и кровью пижаме, сжался в дрожащий комок на полу. Он прижимался к огромной глыбе льда.

Внутри этого прозрачного монолита, застыв, как насекомые в доисторическом куске янтаря, находились мужчина и женщина. Их лица были искажены последним, немым предсмертным воплем. Широко распахнутые, остекленевшие глаза родителей сквозь толщу льда с ужасом смотрели на своего сына, словно пытались защитить его хотя бы этим мертвым взглядом.

У босых, посиневших от жуткого холода ног ребенка, выгнул спину дугой и выпустил все когти здоровенный рыжий кот. Обычный деревенский мышелов, он сейчас превратился в сгусток концентрированной ярости. Шерсть на загривке стояла дыбом, а в желтых, немигающих глазах горела такая отчаянная ненависть, что, будь он размером с тигра, не задумываясь вцепился бы незваной гостье прямо в белоснежную глотку.

— Не скули, мелочь. Прекрати хныкать, — небрежно бросила девушка. В её темных глазах не отразилось ни капли сострадания. Лишь ледяная пустота. — Сделанного уже не воротишь. Твои родители не захотели дать мне посмотреть всего лишь обыкновенный матч. И что? И теперь они — искусство. Холодное, идеальное и, что самое главное, очень тихое.

Она грациозно потянулась, поправила складки своего савана.

— Знаешь, в одном мире мои верные подопечные очень любили оставлять человеческих детенышей «на сладкое», — доверительно, словно делясь рецептом пирога, продолжила она. — Сначала они уничтожали вожаков человеческой стаи, потом расправлялись с теми, кто послабее, а детей всегда оставляли напоследок. И я, признаться, их прекрасно понимаю. Животный, липкий страх у детей… он придает мясу особую, терпкую пикантность. И я тебя приберегла именно для этого. Чтобы с удовольствием закусить после того, как наслажусь волнительным боем. Так что утри сопли и болей за моего мальчика активнее, если хочешь дожить до ужина. До моего ужина!