Чтение онлайн

А сейчас? Что ж, эта девочка дала ему передышку. Аттал десятки раз твердил царю, что в их семье рождаются почти одни мальчики. Теперь пусть поостынет. И Филипп, как делал он это на протяжении десяти месяцев, снова отложил решение.

Планируемая им война в Азии постепенно приближалась. Оружие было закуплено и собрано на складах, войска обновились, лошади выезжены; деньги лились рекой: к поставщикам, казначеям, посредникам, клиентам. В хорошо обученной, вымуштрованной, готовой к походу армии ходили легенды о баснословных сокровищах Азии, о щедрых выкупах за плененных сатрапов. Но предчувствия томили: нежные отзвуки, шепотки, искра, улыбка на лице опасности.

Были также и помехи более существенные. Яростная свара, которая могла породить множество кровных распрей, завязалась в винной лавке Пеллы между всадниками из отряда Аттала, состоявшего из его родичей, и теми, кто впоследствии снова стали называться конницей Никанора, — хотя ни один человек, ценивший свою жизнь, не произнес бы этого имени в присутствии посторонних. Филипп послал за зачинщиками, они молча переглядывались и уклонялись от ответа, пока самый младший, наследник древнего дома, который помнил, что его род сверг чуть ли не десяток царей или помог им прийти к власти, сказал, дерзко задрав бритый подбородок:

— Царь, они клеветали на твоего сына.

Филипп велел ему присматривать за собственной семьей; со своим сыном он разберется сам. Люди Аттала, надеявшиеся услышать: «У меня пока нет сына», удалились, опечаленные. Вскоре Филипп отправил на запад очередного лазутчика — узнать, что происходит в Иллирии.

В Эпир царь не посылал: он знал, где сейчас Александр. Он получил письмо, которое прекрасно понял: протест человека чести, зашедшего так далеко, как этого требует честь. Предел можно было заметить без труда. Филипп ответил с равной сдержанностью. Царица покинула его по своей воле, из-за своего неуживчивого характера, не претерпев никаких явных оскорблений. Здесь он стоял на твердой почве: не все царские дома Эпира были моногамны. Она настроила против царя своего сына; теперешняя ссылка юноши всецело была ее виной. Письмо не содержало смертельных оскорблений; Александр, в свою очередь, должен был это понять. Но что случилось в Иллирии?

Некоторые из молодых людей вернулись из Эпира домой, привезя письмо.

Сидя в своем кабинете, где он обычно просматривал бумаги, Филипп скомкал письмо и швырнул его на пол; потом нагнулся, припадая на больную ногу, поднял, тщательно разгладил и запер в ларец.

Лазутчики, один за другим, приносили с запада тревожные вести, но ни одного факта, чтобы зацепиться. Всегда одни и те же имена небольшого тесного союза. Птолемей: «Ах, если бы я мог открыто взять к себе его мать, сейчас он запел бы по-иному». Неарх: «Хороший моряк, он заслуживал бы повышения, будь поумнее». Гарпал: «Я никогда не доверял этой хромой лисе, но мальчик распорядился по-своему». Эригий… Лаомедон… Гефестион, что же, куда пойдешь без своей тени. На мгновение Филиппом овладела печальная и негодующая зависть человека, который верит, что всегда искал совершенной любви, но не может понять, что скупился платить по-настоящему.

Новости были разными; имена никогда не менялись. Они побывали в крепости Косса, в крепости Клита, который был настолько близок к месту верховного царя, насколько Иллирия могла это переварить; они побывали на границе с Линкестидой. Они вышли на побережье и, говорят, справлялись о кораблях на Керкиру, в Италию, на Сицилию, даже в Египет. Их замечали в областях Эпира. Шли слухи, что они закупают оружие, нанимают копьеносцев, тренируют армию в каком-то своем лесном логове. Всякий раз, когда Филиппу нужно было перегруппировать войска для войны в Азии, приходило тревожное сообщение, и на границу приходилось посылать отряды. Без сомнения, мальчик поддерживал связь с друзьями в Македонии. На бумаге военные планы царя остались неизменными, но его военачальники чувствовали, как он медлит, ожидая следующего донесения.

В крепости, угнездившейся на скалистых берегах Иллирийского залива, густо заросшего лесом, Александр смотрел вверх, на окутанные ночной тьмой, черные от копоти стропила. Этот день, как и предыдущий, он провел охотясь. Его тростниковая постель в отведенном гостям углу зала была полна блох. Здесь, посреди собак, грызущих оставшиеся от многих ужинов кости, спали холостяки. Голова у Александра постоянно болела. От дверей тянуло сквозняком, освещенное луной небо, казалось, полнилось сиянием. Он встал и завернулся в одеяло — запачканное, все в прорехах; его собственное, хорошее, украли несколько месяцев назад, едва ли не в самый день его рождения. В кочевом лагере у границы Александру исполнилось девятнадцать лет.

Он пробрался между телами спящих, об кого-то споткнулся; человек сонно выругался. Снаружи голый утес был окружен узким валом. Скала обрывалась прямо в море, далеко внизу вокруг валунов вскипал смутно поблескивающий прибой.

Александр узнал звук шагов за спиной и не обернулся. Гефестион прислонился к стене рядом.

— Что такое? Не можешь заснуть?

— Я проснулся.

— У тебя опять колики?

— Там воняет.

— Зачем ты пьешь эту собачью мочу? Я бы лучше лег трезвым.

Александр взглянул на него, как готовый заворчать пес. Его рука, опирающаяся о стену, была испещрена следами зубов недавно убитого леопарда. Весь день он провел в движении, но теперь стоял неподвижно, глядя вниз, в головокружительную бездну моря. Наконец он сказал:

— Так больше продолжаться не может.

Гефестион нахмурился, вглядываясь в ночь. Однако он рад был это слышать, как ответ на вопрос, который страшился задать.

— Да, — сказал он. — Вряд ли может.

Александр поднял несколько каменных обломков стены и кинул их в мерцающие волны. Не показалось ряби, не донеслось ни единого звука, даже когда камешки ударялись о скалу. Гефестион оставался недвижим. Он просто был рядом, как велело ему предчувствие.

— Даже хитрость лисицы, — сказал Александр вскоре, — через какое-то время иссякает. И когда она принимается за старые трюки во второй раз, сеть уже наготове.

— Боги часто посылали нам удачу.

— Время истекает. Такое чувство, что впереди война. Ты помнишь, как Полидор со своими двенадцатью воинами пытался удержать крепость в Херсонесе? Множество шлемов маячили над стенами, двигались, сменялись. Я был так глуп, что послал за подкреплением, потерял два дня, помнишь? Потом камень из катапульты сбил один шлем, и стало видно, что он насажен на шест. Это должно было случиться, его время истекло. Мое время истечет, когда какой-нибудь иллирийский вождь перейдет границу по собственному усмотрению, чтобы угнать скот или отомстить, и Филипп поймет, что я тут ни при чем. Мне не удастся одурачить его после этого, он меня слишком хорошо знает.

— Ты все еще мог бы возглавить набег, еще не поздно передумать. Если немного отойдешь в сторону моря и будешь действовать с меньшим размахом… При всех его заботах маловероятно, что он разберется в действующих лицах нашего представления.

— Как я могу это знать? Нет, я получил предостережение… род предостережения… у Додоны.

Гефестион молча воспринял новость. Больше этого Александр никогда не рассказывал ему об оракуле.

— Александр, твой отец хочет, чтобы ты вернулся. Я знаю. Поверь мне. Я все время это знал.