Чтение онлайн

— Теперь, — сказал Филипп, — я перехожу к делу. Первое: я отправляю посла в Карию. Он отвезет одно письмо от меня, формальный отказ дать согласие на твою помолвку, и одно от тебя, в котором ты возьмешь свои слова назад. Или, если ты не захочешь писать, я сообщу Пиксодару, что ты волен поступать, как тебе угодно, ибо больше не являешься моим сыном. Если твой выбор таков, скажи мне прямо сейчас. Нет? Очень хорошо. Тогда второе. Я не прошу тебя обуздывать свою мать, ты не сможешь это сделать. Я не прошу тебя выдавать мне ее замыслы; я никогда об этом не просил, не стану просить и сейчас. Но пока ты живешь в Македонии как мой наследник — а так будет до тех пор, пока я не переменю свое решение, не дольше, — ты будешь держаться в стороне от ее интриг. Если ты впутаешься в них снова, то можешь вернуться туда, где был, и остаться там навсегда. Чтобы помочь тебе избежать зла, юные дураки, которых ты завел так далеко, отправятся искать себе приключений за пределами царства. Сегодня они приводят в порядок свои дела. Как только они уедут, ты сможешь покинуть эту комнату.

Александр молча слушал. Он долго приготовлялся к пытке, на случай если его каким-то образом возьмут живым. Но он готовил к страданию свое тело.

— Ну? — сказал царь. — Ты не хочешь узнать, кто они?

— Можешь сам догадаться, что хочу.

— Птолемей: мне не везет с моими сыновьями. Гарпал: скользкая жадная лиса, я бы купил его, если б он этого стоил. Неарх: его критская родня вволю посмеется над ним. Эригий и Лаомедон…

Царь медленно ронял имена, наблюдая, как белеет лицо сына, стоящего перед ним. Мальчику пришло время раз и навсегда узнать, кто здесь хозяин. Пусть подождет.

Филот, с радостью устранивший бы Гефестиона, не назвал его в числе заговорщиков. Не чувство справедливости и не доброта, но неискоренимый страх удержал его. Царь, со своей стороны, никогда не считал, что Гефестион опасен сам по себе, хотя и было ясно, что, если настанет крайность, не будет ничего такого, чего он не сделает для Александра. Стоило пойти на риск. Это помилование досадит Олимпиаде; кроме того, есть и другая причина.

— Что касается Гефестиона, сына Аминтора, — сказал царь, выдержав паузу, — тут я рассудил иначе. — Он снова замолчал, в эту минуту в нем боролись презрение и глубоко затаенная зависть. Может ли мужчина, да и женщина тоже, жить вот таким чувством? — Ты не будешь, я полагаю, утверждать, будто он не был посвящен в твои планы или отказался в них участвовать.

Глухо, с огромной болью в голосе Александр проговорил:

— Он не соглашался, но я вынудил его.

— Да? Что же, пусть будет так. Я принимаю во внимание, что в его положении он не избежал бы хулы, равно приняв твои намерения или же выдав их. — Голос Филиппа был сухим, он отвел Гефестиону подобающее ему место. — Тем не менее в настоящее время я избавил его от ссылки. Если он даст тебе еще один добрый совет, ты вполне сможешь принять его как ради себя самого, так и ради друга. Ибо я говорю тебе это перед свидетелем, на случай если ты станешь впоследствии оспаривать мои слова: если ты еще раз будешь замечен в преступном заговоре, я возложу ответственность на него как на человека знавшего и сочувствовавшего. Я обвиню его перед Собранием Македонии и потребую его смерти.

— Я слышал тебя, — сказал Александр. — Тебе не было нужды приводить свидетеля.

— Очень хорошо. Завтра, когда твои друзья уберутся из Пеллы, я сниму стражу. Сегодня можешь подумать о своей жизни. Сейчас самое время.

Он вышел. Стража за дверью пробряцала оружием. Филот выскользнул следом. Он собирался взглянуть на Александра с осторожным сочувствием, с красноречивым возмущением, но в итоге покинул комнату, пряча лицо.

Шли дни; Александр, выпущенный на свободу, обнаружил, что толпа его приверженцев сильно поредела. Дружба с ним могла обойтись слишком дорого, даже молодым. Вся мякина отсеялась, осталось твердое зерно. Александр запоминал тех, кто остался ему верен; они никогда не будут забыты.

Через несколько дней он был призван в малую приемную. Посыльный сказал только, что царь требует его присутствия.

Филипп сидел на троне, в окружении судей, нескольких писцов и тяжущихся, ожидающих своей очереди. Без единого слова он указал сыну на сиденье у своих ног и продолжал диктовать письмо.

Александр помешкал, потом сел.

— Пусть введут его, — сказал Филипп страже у дверей.

Четверо человек ввели Фессала. Его ноги и руки были закованы. Он шел тяжелой нетвердой походкой, волоча железо. На запястьях кандалы натерли кровавые раны.

Актер был небрит и нечесан, но его голова была высоко поднята. Царю он поклонился столь же почтительно, как если бы был гостем — ни больше и ни меньше. Он отвесил поклон и Александру; в его взгляде не было упрека.

— Вот и ты, — сказал Филипп мрачно. — Если бы ты был честным человеком, то явился бы сам, чтобы дать отчет о своем посольстве. А если был бы мудр — убежал много дальше Коринфа.

Фессал склонил голову.

— Так это кажется, царь. Но я привык выполнять свои контракты.

— Тогда жаль, что твои наниматели будут разочарованы. Ты дашь свое последнее представление в Пелле. И дашь его в одиночестве.

Александр встал. Все глаза обратились к нему; теперь стало ясно, зачем он здесь.

— Да, — сказал царь. — Пусть Фессал посмотрит на тебя. Он обязан тебе своей смертью.

Голос Александра сорвался. Он сказал напряженно:

— Он слуга Диониса, его особа священна.

— Ему следовало держаться своего ремесла. — Филипп кивнул судье, который начал что-то записывать.

— Он фессалиец.

— Он гражданин Афин уже двадцать лет. Он действовал как мой враг после того, как был заключен мирный договор. У него нет никаких прав, и он это знает.

Фессал, почти незаметно покачав головой, посмотрел на Александра, но глаза того были прикованы к царю.

— Если воздать ему по заслугам, — сказал Филипп, — он завтра же будет повешен. Если он рассчитывает на милосердие, то должен попросить меня об этом. Точно так же, как ты.

Александр стоял в оцепенении, сдерживая дыхание. Все смотрели на него. Он шагнул к трону.

Фессал с лязгом выдвинул вперед скованную ногу. Теперь он стоял в позе героической стойкости, столь любимой его зрителями. Все глаза обратились к нему.

— Позволь мне ответить за все. Никому не следует превышать своих полномочий. В Карии я вмешался не в свое дело. Скорее, чем твоего сына, я должен просить Софокла быть моим защитником. — Он вытянул обе руки в классическом жесте мольбы, который к тому же, для наилучшего эффекта, обнажил его язвы. Вокруг приглушенно зашептались. Фессала увенчивали лаврами чаще, чем любого олимпийского победителя, и греки, даже видевшие не больше одного спектакля за всю жизнь, знали его имя. Слова мольбы он произнес глубоким звучным голосом, который мог бы захватить аудиторию в двадцать тысяч человек, а теперь был искусно соразмерен с пространством зала.

Слова были удачно подобраны, но означали совсем иное. В действительности Фессал хотел сказать: «О да, я знаю, кто ты. А ты знаешь, кто я. Не пора ли прекратить комедию?»

Черный глаз Филиппа сузился. Он понял намек актера и был сильно удивлен, когда его сын, вспыхнув, сделал несколько шагов и встал рядом с Фессалом.

— Разумеется, государь, я буду просить милосердия для Фессала. Намного позорнее было бы не сделать этого. Он рисковал для меня жизнью, я не пожалею для него крупицы своей гордости. Прошу, прости его, вся вина на мне. И ты, Фессал, пожалуйста, прости меня.