Чтение онлайн

Бенрат прежде всего задернул все гардины в квартире Сесили. В комнатах было неубрано. Он присел на низкую квадратную тахту, с которой еще не сняли белье. Тут же лежала и пижама. Бенрат приподнял ее. Но сразу разжал пальцы, и она выскользнула из его рук. Ногой задвинул пепельницу, полную окурков, под тахту. И вдруг увидел в зеркало, что не брит. Он и вчера не брился. К счастью, у Сесили есть его бритва. А как же Гектор! Взяли его с собой родители Бирги? Гектор же собака Бирги. Ее, и только ее собака. Родители это знали. Надо надеяться, им не придет в голову требовать полицейского расследования из-за того, что мужа их дочери не оказалось в доме. Для них смерть Бирги была полной неожиданностью. Бирга никогда не рассказывала родителям, что несчастлива с Бенратом, это он знал. В том-то и заключалась большая часть ее беды, что у нее никого не было, да она никого и не хотела, что все ее существование зависело целиком и полностью от Бенрата, даже мать стала ей чужой. Перед родителями, как и перед всем миром, они разыгрывали счастливый брак. А теперь Бирга покончила с собой, зять не показывается им на глаза, даже на похороны не явился, не возникнут ли у них подозрения? Но разве убийца так вел бы себя? Человек, убивший оружием или ядом, ведет себя не так. Он пошел бы на похороны и плакал бы горше, чем все другие. Но человек…

Бенрат запнулся. Он же не хотел думать о Бирге. Между нею и Бенратом уже встали дома, дни и ночи, множество вдохов и выдохов и тот порог, который она переступила. Ему пришлось и самому кое-что поставить между нею и собой: адвоката Альвина, кинофильм, грузовик с ящиками, что один за другим уплывали в лавку. Пижама Сесили пахла хорошо. Ее кожей, так туго обтягивающей ее тело, что приходилось только удивляться, до чего ловко она в ней двигается. Бенрат улыбнулся, представив себе Сесиль. Он-то еще жив. Квартира Сесили пришла в упадок, он впервые обратил на это внимание. Сесиль все запустила. Порядок потерял для нее значимость. Но и Сесиль еще жива. Она выдержала. И он тоже. Бирга. Ее смерть началась уже давно. И на похороны он не явился. Даже на похороны. Блекло-серые глаза его тестя. Их вилла, олицетворение покоя, чем бы этот покой ни достигался, но поддерживался десятилетиями. А теща, у которой глаза вечно на мокром месте. Слезы ее даже не водой стояли в глазах, а словно подергивали их маслом. В той вилле ему не было прощения, от него не ждали объяснений. Он был убийца. А он и был им. Но зачем обращаться в суд? Зачем распалять обвинителей? Он знал суть обвинения, он знал приговор. Знал ли он приговор? Да, приговор, как и обвинение, гласил: убийца. Был этот приговор достаточным? Покажет время. Он узнает о том. Зачем же идти на похороны? Только чтобы облегчить задачу тем, кто хотел его обвинить? Чтобы удовлетворить их потребность в справедливости? Но справедливость — это нечто такое, что совершается без участия человека. Она вершится сама собой. Его это вполне устраивало. Он всегда умел все себе так объяснить, что сравнительно дешево от всего отделывался. А потому, укрывшись в квартире Сесили, он вовсе не считал, что спасается бегством. Нет, он просто готовил будущее. С родителями Бирги он только спорил бы о прошлом. Спор бесконечный, его ничем более не уладить. Стало быть, он поступил разумно.

Отчего это я сам себе не противен, подумал он.

Вошла, ни слова не говоря, Сесиль, но тут же повернулась и вышла, перейдя в гостиную. Услышав, что она села, он поднялся, последовал за ней, тоже сел к прохладному столу из камня и латуни, глазами пошарил по мозаичному узору, нашел какую-то линию, на которой узор этот держался, проследил за ней, как ни сложно было не упустить ее из виду во всех спиралях и эллипсах, но стоило ему на секунду расслабиться, и узор тут же расплылся, глаза его растерянно заблуждали по столу, не находя более опоры, пока взгляд, добравшись до другой стороны стола, не упал на колени Сесили и не остановился на том месте, где узкая черная юбка недвижно, словно была из камня, маленьким тугим навесом торчала над плотно сомкнутыми коленями. Но вот уже протянулись руки Сесили, колени дрогнули, Сесиль натянула юбку.

Альф посмотрел на нее.

— Нелегко, Сесиль, что-нибудь сейчас сказать.

Он увидел, что у Сесили дрожат руки. Теперь он обратил внимание, что лицо ее искажено, словно его свело судорогой, и все черты его от того будто перемешались и застыли в полном сумбуре. Ничто не двигалось в нем. Брови нависли над глазами, застывшие и закоченелые, точно их сдвинуло вниз. Скулы выдавались дальше, чем обычно, словно собрались тотчас и уже окончательно вспороть тусклую, уставшую от такой нагрузки кожу. Губы потеряли свою естественную форму, сбились куда-то на сторону, скособочились, потому что зубы так сжались, что, казалось, им вовек не разомкнуться. Альф раз-другой собрался было с духом заговорить. Но ему это не удалось. Кто только создал такое различие в нашем мире? Кем был он для Сесили, для Бирги? Он смотрел со стороны, если они страдали. Он наслаждался, если они жили. И рассуждал, если они умирали. Они были совсем иными существами. Между ним и этими существами не было никакой общности. Он веки вечные будет пользоваться их страданиями. Он станет, правда, размышлять, будет осуждать себя от времени до времени, но и этот суд будет весьма легковесным, на него всегда можно дунуть посильней, если дело примет скверный оборот, и он улетучится. Но дело никогда не примет слишком уж скверный оборот, ибо Бенрат был собственным защитником, к тому же от него зависит, в какой мере дурацкими будут аргументы, которые он вложит в уста прокурора, не слишком, разумеется, дурацкие: нужно было сохранять видимость, будто он и в самом деле предстает перед судом, и нужно было радоваться благополучному исходу, когда ему снова удавалось выйти сухим из воды, он должен был испытывать такое чувство, будто все могло кончиться иначе. Хотя, конечно же, иначе кончиться все это никогда бы не могло. Но женщины, те сразу без оглядки кидались на ножи, которыми он играл. Они все принимали всерьез. Какая же между ними разница! И каким же невыгодным было положение этих существ в мире. У мужчины, можно считать, нет совести. Он лжет, даже когда считает, что говорит правду. Женщины же говорят правду, даже считая, что лгут.

Он все еще мог жонглировать словами, он выработал у себя способности, которые помогали ему пускаться в рассуждения, имевшие для Сесили совсем иной смысл, чем для остальных присутствующих, его иной раз даже забавляла подобная двуречивость, умение довести до блеска свой обман. Он умел доводить задуманное до совершенства. Сесиль же заливалась краской, подавая ему в обществе руку, вздрагивала, когда он входил в комнату, ей было не под силу совладать с собой и приходилось искать объяснение за объяснением, которые оправдали бы ее зачастую весьма странное поведение.

А теперь она испытывает страдания из-за смерти Бирги. Альф утешал себя тем, что гнилой зуб тоже причиняет страдания. Что же, пусть весь мир возопит возмущенно от подобного сравнения, но… так оно и есть, болит все, что существует. Воздействует только то, что может воздействовать на нас болью. Любое впечатление, все, что мы так или иначе воспринимаем, есть боль. Таков его жизненный опыт. И вот смерть Бирги. Она причиняет боль, пока о ней думаешь. Мысли о Сесили причиняют ему точно такую же боль.

Но разве он осмелится высказать это вслух! Женщине такое сказать нельзя. Он всегда хотел избавить Сесиль от угрызений совести, пытался объяснить, что берет все на свою ответственность, Сесиль только улыбалась. Он никогда не в силах был ей помочь. Ему нужно было расстаться с ней, в этом единственно могла бы выразиться его помощь. Однажды она сказала ему: единственное, что ты можешь сделать для меня, это расстаться со мной.

Бенрат выдохнул весь воздух, что был в его легких, сдавил ладонями ребра и медленно-медленно опять вдохнул. С воспоминаниями он боролся гимнастическими упражнениями. Нельзя же было это ужасное событие скрижалью установить в самом себе, даже если письмена на ней он в жизни не собирался читать. А может быть, ему придется все-таки сделать попытку, понять когда-нибудь эту тихую и обыденную смерть, с которой он столкнулся позавчера под вечер? Нет. Лучше всего все забыть, не предаваясь размышлениям.

Сесиль сидела перед ним. Ему не надо было возвращаться домой. Не надо было внимательно оглядывать свой костюм, держать наготове ту или иную систему лжи. Так был ли смысл окрашивать переживания по поводу смерти Бирги какой-то особенной человечностью? Разумеется, он чувствовал, что обязан справедливо расценивать смерть Бирги. Но как? Разумеется, он знал, что следствием подобного события должно быть то или иное отречение. Существовало множество известных правил поведения в подобных случаях, чисто западных правил. Но зачем ему ломать над этим голову? Зачем ему внушать себе, что в подобной ситуации, по слухам, следует так-то и так-то вести себя? Его первым душевным порывом, когда он понял, что Бирга мертва, было: Сесиль наконец! Этому первому порыву он будет следовать. А если беспрерывно мудрствовать, поглядывать на скрижали, на которых записаны общеизвестные истины, так, может быть, и вознесешься на недоступные вершины и станешь твердым как сталь, издающая какое-то время торжественный звон, пока тебе не очертенеет окуривать себя фимиамом, но тогда уж ухнешься с вершины назад, в самую гущу самого себя, такого, как ты есть. И если решение забыть Биргу и ее смерть — ошибка, если она повлечет за собой роковую беду, так по крайней мере он пострадает от беды, вызванной им самим, а не от той, что вызвана древними скрижалями.

— Сесиль…

Она взглянула на него.

Бенрат подумал: хоть бы она не ответила. Он не в силах был разговаривать с ней. Он сознавал, что неправ. Но они слишком отдалились друг от друга. Несчастье возникает всегда, когда мужчины делают вид, что понимают женщину; даже если они действуют ради женщины, устраивают жизнь ради женщины, создают дом и семью. Все, что мужчина делает ради женщины, недолговечно. Он не оправдывает надежд. Он может только ради себя жить и действовать. Бенрат подумал об этом, видя искаженное лицо Сесили, уловив в ее глазах давно знакомое ему отчаяние, от которого никогда еще взгляд этих глаз не застывал так, как сегодня.

Что-то будто шевельнулось в нем, пытаясь проникнуть в его сознание, что-то ужасающее, но он попытался отогнать эти мысли, не желал признавать их, нет, не сейчас, не здесь, пока он сидит напротив Сесили; правда, свой собственный суд, которому дано право судить его, он крепко держит в руках, но, быть может, есть предел его власти, быть может, будет когда-нибудь произнесен приговор, не подготовленный им заранее. Он не мог больше смотреть на Сесиль. Она безобразна. Неутешна. Он ей не нужен. Но вслух сказать о том, что было сейчас разрушено, он не смел. Он не смел даже думать об этом. Многие годы он стремился к этой сверкающей цели. Не страшился никаких разрушений. А теперь, когда он свободен, теперь…

Глаза его не были более его глазами. Сесиль не была более Сесилью. Здесь, в запущенной квартире, сидели два жалких существа. Сидели друг против друга, не в силах смотреть друг на друга долее, чем секунду.

Бенрат попытался поддержать в себе именно такое душевное состояние. Попытался ощутить единую с Сесилью беспомощность. Он хотел по крайней мере сделать вид, что они вместе несут груз своих бед. Он попытался отвести тот остро отточенный меч, что вот-вот готов был проникнуть в его сознание, заслониться от сверкающего света, что со всех сторон накатывал на него, не слышать зова, от которого нельзя было избавиться; нет, прошу, только не сейчас, нет, только когда я выйду отсюда, в поезде, только не здесь, пока я должен оставаться у Сесили, пока я хочу оставаться у нее, ведь я люблю ее, не впустую же прошли все эти годы, Сесиль, она не отвечает, правильнее всего встать сейчас и уйти, отложить решение; ни в коем случае нельзя, чтобы она сейчас поняла, что остается одна, что одна несет груз случившегося.