Чтение онлайн

Но вскорости она сможет восхищаться им за другие его качества. И не только она. Когда его политическая карьера пойдет круто в гору (при этом он невольно представил себе выложенную мрамором дорогу, что ведет, поднимаясь из узкого проулка, все выше и выше, мимо высочайших домов города, украшенная по обеим сторонам праздничной иллюминацией и триумфальными арками), тогда ему не придется более мытариться в неизвестности, как до сих пор, тогда он и Ильзе создаст совсем иную жизнь. До сих пор он был ничем, маленький адвокат, его подгоняли сроки, он часами сидел перед клиентами, выслушивая их путаные речи, день за днем проводил в разъездах из-за опротестованных завещаний или скандалов квартиросъемщиков! Но теперь он превратит Христианско-социально-либеральную партию в ведущую партию, в инструмент власти, претворяющий в жизнь его интересы. Ильзе надо еще чуть-чуть потерпеть. Время, когда ему не понадобятся более никакие другие доказательства, настанет всенепременно, ее время, да, его и ее время, начало новой жизни, которую они станут праздновать каждое утро, неспешно, преисполненные нежности друг к другу, завтракая на солнечной террасе! Он так уверен был в своей любви к жене, что не ощущал никакой необходимости испытывать эту любовь от случая к случаю. Он возил эту любовь с собой в запечатанной капсуле и боготворил эту капсулу за ее содержимое. Нежность, которую он все эти годы выказывал жене, которая, когда она прорывалась, целиком его захлестывала, умиляла, которую он ставил себе в заслугу, ибо воспринимал ее как величайшее достижение человека (она, будучи чисто внешним проявлением чувства, не толкала ни на какие физические действия, а была выражением чистой симпатии), эта нежность стала для него наместником будущей любви; священная нежность со своим ритуалом и системой, обогащенная случайностями, колебаниями климата, изменениями времени года, времени дня и температуры (и как сказано, почти без постельных порывов) и даже нарочитыми действиями, которые он разыгрывал ради себя самого и своего супружеского сознания, стремясь доказать, что их совместная жизнь поддерживается истинными чувствами. И еще его нежность была своеобразным актом мести его возлюбленным. Был в этой нежности и гнев — гнев против возлюбленных. Она должна была им подтвердить (в сознании адвоката Альвина), что ни одна любовница не помешает ему выдавать жене насущный любовный хлеб, и пусть это всего-навсего хлеб, а не жирный суп, зато она получала его надежно и регулярно, а из него — это он выкрикнет всему миру и особенно шеренге выстроившихся перед ним прошлых и настоящих возлюбленных, — из этого хлеба, имя которому «надежность», когда-нибудь… когда-нибудь…

Господин Альвин резко тормознул, какой-то пешеход не поспевал убраться с мостовой. Из-за этого было потеряно блистательное окончание фразы, которую Альвин собрался швырнуть в лицо всему миру. Во всяком случае, Ильза была лучше всех. Она сидела рядом, и его наполняла гордость — они едут в собственной машине, едут на прием, огни вверху, наискось, вдоль улиц и на мокром асфальте, легко стрекочут работящие «дворники», такие же надежные, как он сам, но для них это разумелось само собой, так уж они устроены, эти механизмы, а вот что он, человек с воображением, что он надежен и, по сути дела, все-таки верен одной-единственной женщине, — это уже кое-что, о чем он не мог думать, не ощущая, как побежали приятные мурашки по телу, да, кое-что великое, указующее путь в будущее, хм, аплодисменты, пожалуйста… Адвокат Альвин улыбнулся. Ну, отчего же ему разок и не порисоваться, слишком уж он всегда скромничает, но сейчас они с Ильзой едут по городу, в полном параде, на прием по случаю помолвки, куда не каждого приглашают, это одно уж доставляет радость, которая дозволяет человеку порисоваться. Да, радость, подумал Альвин, и тихая грусть наполнила его, оказывая свое благотворное действие, радость эту он охотно доставил бы своей Вере! Но увы, увы — возможности человека весьма ограниченны, — счастьем сопровождать его на этот прием он мог одарить лишь одну женщину, и это, конечно же, при всей его влюбленности в Веру, все-таки Ильза! А все-таки, явись он в Зеленый салон Фолькманов с Верой, какой был бы эффект! Если бы он ее представил, ну, скажем, хозяйке дома, этой изломанной гусыне с жестикуляцией итальянского тенора, исполняющего на непонятном ему иностранном языке трагическую, как ему лишь понаслышке известно, партию. А что сказал бы Бюсген, а главное, Францке, когда Вера поздоровалась бы с ним: «Добрый вечер, господин Францке», голосом, глубоким, как река в ночи. А ее глаза! Францке бы диву дался, если бы толстяк Альвин привел женщину с такими потрясающе раскосыми глазами, огромными, что твои шмели, и вообще они смахивали на хмельных шмелей, если позволено ему будет столь дерзостное сравнение. Да, Вера заслуживает, чтобы он ее любил. Провидение дало ему познать в Вере такие свойства, какие он наверняка ни в ком бы более не встретил, — обстоятельство, побудившее его принять все меры и не допустить, чтоб сей редкостный зигзаг природы подвергся обыденному распаду. А ее преданность! Она обожала его так, как он сам бы себя обожал, если бы мог отнестись к себе как посторонний. Пока еще у него нет имени, что сверкало бы над всеми крышами города, восхищение и обожание, о чем горячо шептали бы ему ночью в своих комнатах возлюбленные, ему столь же необходимы, как пища днем. Впоследствии, когда люди станут расступаться направо-налево, едва он появится, когда станут, прикрыв рот ладонью, шептать его имя соседу, гордясь, что знакомы с ним, а сосед еще нет, впоследствии, когда его путь будут окаймлять шпалеры восхищенных, вот тогда он будет любить только Ильзу, тогда наступит время возмещения и время вознаграждения; Ильза, и только Ильза, об руку с ним будет принимать восхищение народа, благородным жестом направит он внимание толпы на нее, тем самым в какой-то мере посвящая ей дело своей жизни и в сиянии восходящую славу. Вместе с ним только ее будут все пожирать глазами, а возлюбленные с завистью станут глядеть из-за занавесок, чтобы потом с проклятиями и рыданиями бухнуться в неубранные постели. Это будет его месть возлюбленным, воображающим, будто он любит их больше собственной жены. Альвин признавал, что в известные минуты он всякий раз заходил слишком далеко, раскисал, говорил больше, чем хотел сказать. Но эти женщины сами виноваты, если верят ему! У них ведь есть опыт. Все возлюбленные уже были чьими-нибудь возлюбленными, пусть хоть клянутся-расклянутся, обычно они уже кому-нибудь или многим другим оказывали ту же услугу, стало быть, должны знать, что словам чужого мужа, что бурно дышит над ее ухом, нельзя давать веры. Да, да, этого от них можно требовать! Бог мой, он ведь всегда был начеку, никогда не вступал в слишком тесные контакты с этими девицами и женщинами. Кроме тех редких секунд, когда он, расчувствовавшись, перемывал чьи-либо косточки и всё-всё на свете готов был выболтать и обещать; он всегда давал своим возлюбленным почувствовать, что они манекенщицы, звукооператоры, секретарши, ассистентки врачей или билетерши в кино. Он внушал им, что ему, адвокату Альвину, сейчас целиком посвятившему себя политике, где он сделает вскоре головокружительную карьеру, что ему, собственно говоря, незачем вовсе искать себе возлюбленную в средних или даже низших слоях общества. К тому же в разговорах со своими возлюбленными он постоянно подчеркивал — и никогда не упускал эту возможность, — что он счастливо женат, что Ильза достойна глубочайшего уважения и любви, что он, стало быть, в известной мере беспричинно, а быть может, даже из жалости или добродушия или уж в крайнем случае оттого, что он сверхмужчина, что обладает огромным запасом жизненных сил, спускается из belle etage своего блистательного брака в комнатушки возлюбленных на первом этаже. (Но только в сравнении, только по альвиновской социальной мерке он «спускался», на деле же, напротив, ему приходилось с трудом карабкаться в косостенные мансарды.)

К Вере он ходил уже больше года. Ни одна его прежняя связь не продолжалась так долго. Дамы, замечая, что он неохотно расстается с ними, становились требовательными, мнили, что в них нуждаются, и пользовались этим: поощряли регулярность визитов, умели ловко ввернуть словцо о своих разнообразных нуждах, что стоило больше денег, чем Альвин собирался тратить на эту сферу своей жизни. Но главное, возлюбленные начинали принимать Альвина запросто, без всяких церемоний, как и жене бы в голову не пришло; романтику, присущую прежде его визитам, душило все более домашнее, все более бесцеремонное поведение дам, не стеснявшихся фартуков, точно определенных часов свиданий, посуды в цветочек и вязанья при нем.

Безошибочная примета служила Альвину сигналом к отступлению, к окончательному разрыву: просьба помочь помыть посуду после кофе. Этой просьбе предшествовали более или менее замаскированные вопросы о его жене, о его браке, останется ли он навсегда с Ильзой… тут он сразу понимал, что наверняка в следующий раз или через раз его попросят помочь помыть посуду, посидеть по-домашнему, остаться на воскресенье… Но Альвин был начеку, не давал себя поймать. Вовремя убраться, вот, по его мнению, основная заповедь, которой должен следовать муж в отношениях с возлюбленными. И все же он так вот долго бегал к Вере. Все дело в самой Вере. Она отличалась от других. Ни единого раза она не заговорила о женитьбе, ни единого раза не попросила помочь помыть посуду и ни единого раза не попросила остаться на конец недели. Она всегда повторяла, что недостойна его, что в жизни не осмелилась бы стать его женой, что для нее великое счастье принимать его у себя. Она была билетершей в кино, тем и зарабатывала себе средства к жизни и никогда ни о чем Альвина не попросила, она даже стеснялась принимать подарки. Ну, если она не связывала его никакими обязательствами, а считала, что он ее осчастливил, он не видел причин порывать с ней. К браку Альвина Вера относилась с тем уважением, какого Альвин привык требовать от своих возлюбленных. Только себе самому в недолгие секунды полного слияния позволял он забывать жену и свой брак или отрекаться от них. Но в разговорах за кофе и коньяком, перед тем как лечь в постель, не должно было звучать ничего оскорбительного для его брака, это он всегда заранее оговаривал, поступая так ради Ильзы и собственной совести. О да, адвокат Альвин не легкомысленный человек, так легко он не терял голову и гордился тем, что жену его уважают даже в самой потаенной каморке, и он даже здесь на свой лад сохраняет ей верность. Если б он мог рассказать обо всем этом Ильзе! Она и не подозревает, какой у нее Муж! А если вспомнить, как другие предают своих жен, случается, что и в объятиях проституток! Для него проститутки вообще не существовали. Нет, он Ильзу так не оскорбит. И себя тоже. Не хватало еще деньги платить за то, что в другом месте он даром получит! Имелись и другие причины, почему он был против проституток, гигиенические, и прежде всего психические, да, да, ведь продажные женщины не выказывали ему ни обожания, ни преданности, каких он требовал от возлюбленных. Он столкнулся с этим еще в студенческие годы. И тогда же понял, что, будучи слишком впечатлительным, не выносит грубую деловитость уличных девиц. Вдобавок, их мог получить каждый встречный, а у возлюбленной Альвин льстил себя надеждой, что он победитель, выбивший из седла соперника, или, на худой конец, мужчина, переплюнувший своих предшественников. Каждую женщину, которую он покорял, он выспрашивал о своих предшественниках, желая получить подтверждение, что намного их превосходит. Если он такого подтверждения не получал, то очень быстро ставил на этой связи точку. Он терпеть не мог быть одним из многих. Общественность еще не знает, но вскорости узнает, когда ныне тридцатипятилетний адвокат после следующих выборов займет свое место в ландтаге, а позже, быть может, и в бундестаге, тогда общественность осознает, что адвокат Александр Альвин — человек необыкновенный, что называется, сильный человек, человек-повелитель, но его возлюбленные должны знать это уже сейчас и утверждать его в этом и за это любить его и восхищаться им. А не уяснила себе этого очередная возлюбленная, пожалуйста, ее дело, он ей ничем помочь не может, но ему и смысла нет еще хоть раз ее видеть. Изнывать от любви, благодарю покорно, только не он, не адвокат Альвин! Он привык побеждать. Жизнеспособность — вот его кодовое слово, с его помощью он станет делать политику, создавать новый стиль политической карьеры. Пусть другие будут умными или изобретательными, изощренными или осторожными, он — жизнеспособный, этого у него никто не отнимет, и благодаря своей жизнеспособности он пробьет себе дорогу.

Тут он внезапно громко произнес, так, словно все время только одна эта мысль и занимала его:

— Ильза, ты лучше всех!

По спине у него побежали мурашки, до самого низа, где давление его веса на кожу создавало барьер бегущим мурашкам.

— Большое спасибо, — ответила Ильза.

И улыбнулась ему.

— Ты такая разумница. Умеешь ждать.

— Но кажется, нам все-таки пора уже завести детей, — сказала Ильза, — двоих, одного за другим, тогда все проблемы решаются разом, дети растут вместе, друг друга воспитывают, а мы экономим кучу денег.

— Да, я тоже так думаю, пора, — сказал Альвин и ощутил гордость при мысли, что Ильза — единственная женщина, которая родит от него ребенка. От возлюбленных он требовал внимательно следить, чтобы ничего не случилось.

По машине барабанил дождь, Альвин же был счастлив, он везет Ильзу, хоть на улице проливной дождь, в сухой и теплой машине на большой светский прием. Когда им приходилось ждать на перекрестке зеленый свет, он упивался взглядами пешеходов, заглядывавших, вытянув шеи, в машину. Он чуть ли не торжествовал, видя, с какой резвостью поспешают они под дождем и не могут спастись от его струй, он представлял себе, какими же безобразными будут эти женщины, когда, мокрые до нитки, доберутся до дома, сохраняя в одежде и волосах муторный запах дождя и еще более неприятные испарения материи и разогретых спешкой тел, ибо ничто с такой силой не вызывает к жизни запахи, дремлющие в материи, телах и улицах, как дождь. Но в машине тепло и сухо, жена сидит рядом, волосы ее искусно уложены гладкой, отливающей золотом шапочкой, повторяющей нежный овал ее маленькой птичьей головки, а на затылке из волос возникает второй, меньший, но тоже повторяющий форму ее головы овал, этакий небольшой узел, намеренно уложенный низко, чтобы казалось, будто она держит голову очень прямо и высоко подняв, и одновременно чтобы придать ее длинноватой и чуть, пожалуй, тощей шее оптическую точку опоры, отвлекающую на себя внимание. Разве не сидит она рядом с ним так, словно пьет чай в салоне! И разве не создает прекрасного настроения уже один этот факт, что можно мчать свою жену сквозь мерзкий зимний дождь, видя, как на улицах прохожие ежатся под зонтами, втягивают головы в воротники, так что мужчин едва отличишь от женщин! Надо думать, пешеходы восхищаются им, ведь на нем смокинг и рядом с ним женщина, форма головы и узкое белое лицо которой выдают ее благородное происхождение, а жемчуга — тремя плотными витками они охватывают тонкую шею — служат доказательством его начавшегося успеха, его вполне благополучно налаженной жизни, защищенной от грязи, катастроф и несчастий; для защиты его жизни сделано все, что в человеческих силах, поторопился мысленно добавить Альвин, не желая зазнаваться и забираться на пирамиду своей неомраченной гордости слишком высоко, а всего лишь на ту высоту, что ему дозволена; только бы не вызвать зависти или неудовольствия каких-либо сил, черт его знает, может, Бог все-таки есть, тогда ему наверняка не очень-то придется по вкусу, если тут, на земле, кто-то слишком уж уверует в свои силы; это может обозлить потенциального Бога, и он покажет жалкому человечишке на земле, в чьих руках на деле все сущие силы; и вообще, лучше не слишком-то давать себе волю — есть Бог, значит, так и быть должно, а нет его, так и это не беда.

Альвин подал Ильзе руку с нарочитой заботливостью, из ярко освещенных комнат виллы или из темного подъезда могли на них смотреть гости, приехавшие раньше, пусть видят, как он внимателен к жене, даже когда помогает ей в дождливый зимний вечер выйти из машины и, судя по всему, никого кругом нет; под легким модным зонтом он провел ее до подъездного козырька виллы Фолькманов, бегом вернулся к машине, запер дверцы, проверил, хорошо ли запер, бегом воротился к подъезду, где стряхнул, фыркая и хохоча, как мальчишка, с головы и плеч дождь, после чего вместе с Ильзой, однако держась на полшага впереди, пересек холл и поднялся по широкой изящно изогнутой лестнице на второй этаж. Зонт он оставил в холле, у вешалок, уже перегруженных меховыми манто, шалями, пальто и шляпами. Ильза не сняла своего мехового палантина. Альвин счел, что это очень правильно. Он уже потому не любил пальто, что их приходилось всюду оставлять на вешалке. Наверх, кстати говоря, он поднялся на удивление быстро и решительно. Буде на него смотрят новички, то уже по его походке — а Ильза инстинктивно последовала его примеру — поймут, что таким быстрым шагом может идти только тот гость, кто знает все ходы и выходы в доме, знает наверняка, где нынче собирается общество, кто, стало быть, принадлежит к постоянному кругу друзей дома.

Двери всех салонов во втором этаже были открыты. У балюстрады, обегающей холл на уровне второго этажа, топтались группки гостей. В открытые двери медленно проплывали дамы и господа, кто в одном направлении, кто в другом. Еще ничего не началось. Никто не занял себе места. Прислуга разносила аперитив. Куда направиться для начала? Для начала — прежде всего замедлить шаг, не то он влетит в замороженно-смущенную, туда и обратно не очень-то уверенно расхаживающую толпу. Во всяком случае, он с Ильзой отправится прежде всего в средний салон, так называемый «Зеленый», сердце Фолькмановой виллы, там, скорее всего, узнаешь, каким представляет себе госпожа Фолькман порядок приема по случаю помолвки. И верно, в Зеленом салоне собрались все, кто нужен был адвокату Альвину. Тут же началась церемония взаимных приветствий, во время которой адвокат внимательно следил, кто протягивал ему и Ильзе руку с искренней радостью, кто рассеянно глядел по сторонам или нетерпеливо совал им руку, точно упускал из-за этого настоящее рукопожатие куда более важного гостя, а кто изображал особенную любезность и радость, низводя их как раз этим, подчеркнутым расположением, до ранга людей второстепенных, людей, в обращении с которыми принято проявлять снисходительную сердечность, ибо они только этим и живут.

Альвин безостановочно делал в уме пометки, и каждому присуждал тотчас награду или определял кару, судя по тому, как Ильзе или ему самому подавали руку, что выражали при этом глаза и губы того или иного гостя. Время, которое даст ему власть награждать или карать этих приветливых или же неприветливых призраков — а ничего большего они собой и не представляют, — такое время придет, и всенепременно! Прием, который оказывало ему здесь филиппсбургское общество, подтверждал это.

И пусть ему придется ждать десять, пятнадцать лет, он будет работать и взбираться все вверх, все вверх и вверх по лестнице славы, на все этажи успеха, блеска и восхищения тысячеглазой толпы, да, все вверх и вверх, ему всего тридцать пять, а вот окружающие уж очень туги на ухо и близоруки, чтобы почувствовать, что среди них находится человек, который в один прекрасный день… ну, сами увидят, уж он заставит их вовремя услышать его позывные, о, он будет благосклонен со всеми, да-да, только не таить злобу, они же не виноваты, что их зрение слабовато и что у них нет чутья на истинную силу; как можно сказать, переиначив поговорку: «Родич родичу глаз не выклюет», что ж, здесь ему никто не приходится родичем, а потому сохраняй спокойствие, Альвин, садись в дальний уголок, не болтай много, дай им почувствовать, что тебя вроде бы и нет вовсе, а заговорит с тобой кто, взгляни на него рассеянным взглядом, точно он оторвал тебя от глубоких раздумий, здесь у тебя нет друзей, здесь нет и нигде вообще нет у тебя друга, Альвин, ни единого друга, ты одинок, у тебя есть только Ильза, пожми ей потихоньку руку, чтобы она ощутила союз, сплотивший вас против всего остального мира, зачем тебе друзья, они же балласт, что виснет на человеке, не дает ему ходу, а тебе суждено двигаться дальше, у тебя нет времени тащить за собой друзей, попусту растрачивать вечера; да, когда-то все это было, но что от этого пользы, чем крепче ты становишься на ноги, тем меньше становится у тебя друзей, различия выявляются четко, теперь все — твои противники, знать это — вполне достаточно; они дадут тебе лишь то, что ты у них вырвешь силой, и ты силой заставишь их восхищаться тобой, их жены будут завидовать Ильзе, что она твоя жена, а мужья будут завидовать тебе, что Ильза твоя жена…

Пока что адвокат Альвин утешал себя тем, что и в Зеленом салоне, и в соседних салонах не было человека, который не знал бы, что его жена урожденная фон Залов. Ни у одной дамы здесь не было драгоценностей, равных по старине кольцам, украшающим пальцы Ильзы. Глядя как бы со стороны на себя и Ильзу в окружении филиппсбургского общества, Альвин ощущал себя настоящим графом фон Заловом, настолько превосходили они с женой всех окружающих. Он, правда, сколько себя помнил, всегда подчеркивал, что ни в грош не ставит аристократию, что тлетворные привилегии — это гнусность, а общество, их признающее, стремительно идет к упадку. Такой образ мыслей еще в незапамятные времена привил ему отец, который был гимнастом, и потому уже всю жизнь архидемократом. Он весьма преуспел, пройдя путь от выборного кассира в пригородном спортивном обществе до президента Спортивного союза земли, из выборного казнодержателя он превратился в профессионального функционера во все более и более могущественном, приобретающем значимость спортивном руководстве, — всем этим господин Альвин-старший был обязан только своим собственным мускулам, а впоследствии и своему уму. И если найдется наглец, кто не признает способности гимнаста к административному взлету способностями умственными, так ему можно сказать, что взлету Альвина-старшего благоприятствовали, во всяком случае, человеческие качества, ум и дар истинного лидера. Так вот, хотя Альвин происходил из заядло демократической семьи, отец — гимнаст, мать — много лет гардеробщица Филиппсбургского государственного театра, оба даже по работе всецело преданные цифре как таковой, точной, никакими привилегиями не подправленной цифре результатов и цифре опознавательной — цифре на стадионе и в гардеробе, — и хотя интеллект Альвина (а сказать уже теперь о его интеллекте, излагая историю этого семейства, никак не преждевременно) благодаря этому уже с детства нацелен был на признание только того, что поддавалось измерению в числах и записи в цифрах, он тем не менее был очень горд, что ему удалось жениться на девушке из аристократической семьи фон Заловов. Возможно, тот факт, что Ильза была урожденной фон Залов, сыграл даже первостепенную роль в его решении жениться на адвокат-девице. И так как он не хотел прослыть лицемером в собственных глазах, и так как женился он еще при жизни отца, а тот мог его спросить, отчего же именно на аристократке, ведь мы, сын мой, так дорожим нашей демократической традицией, мы же истинно германская гимнастическая семья, что живет-не-тужит-бодро-весело-благочестиво, так отчего же… Отец, однако, ничего не спросил, ибо испытал гордость за сына, услышав о его выборе, и еще большую гордость, когда выбор сей завершился дорогостоящей свадьбой со всеми атрибутами традиционной аристократической пышности. Да, но раз все-таки кто-нибудь, сам ли он или кто-нибудь посторонний, мог поставить перед ним вопрос, затрагивающий его совесть, то адвокат Александр Альвин примирил свою женитьбу с демократическим образом мыслей своей семьи весьма остроумным толкованием. Он сказал себе, что ж, хоть он и унаследовал ненависть к аристократии, хоть их семья искони боролась с незаконными привилегиями и геральдическим высокомерием (а семья Альвинов происходила по прямой линии от алеманов!), он должен признать, что аристократическая семья есть продукт природных и исторических сил, да что там, в такой семье переплетение природы и истории, как нигде, наглядно и жизнеспособно, и просвещенный ум обязан это признать, это факт, который ни буржуазная, ни крестьянская идеология оспорить не может. Наш демократический образ мыслей отвергает дальнейшее существование привилегий, прекрасно, совершенно согласен, это гарантировано, и он, адвокат Александр Альвин, уж наверняка не тот, кто желал бы вновь вызвать к жизни эти привилегии, но жениться на девушке, олицетворяющей собой старинную семью, огромный исторический опыт, да это же все равно, что завоевать новую драгоценную территорию или совершить восхождение на одну из высочайших вершин! Он вовсе не собирался перенимать недемократические добродетели аристократического семейства; но зачем же отрицать действительные ценности, присущие этим старинным семьям, взлелеянные на протяжении столетий, зачем их просто-напросто отрицать, зачем ему быть иконоборцем подобно цветнослепому фанатику? С Ильзой вместе он получал время. Станет она его женой, и все его начинания обретут тыл, основательность, объемность и породу. Богатыми людьми эти фон Заловы не были, ну, правда, с точки зрения семьи Альвина, конечно же, были, но такими, кого богачи называли богатыми, нет, такими они наверняка не были. Их состояние выражалось не столько в поместьях или заводах, сколько в их семейном сознании, в их влиянии, которое зависело от того, что фон Заловы занимали многие государственные должности и командные посты в экономике. Бог мой, конечно же, молодой юрист кое на что при этом рассчитывает и доволен, что где-то замаячила протекция, но независимо от надежд на выгоды, которые сулила ему связь с семейством столь примечательной судьбы и столь разветвленным, на него сильнейшее впечатление производил дух, царивший в этой семье, дух этот покорял его, даже когда Ильза рассказывала ему о своих родичах и предках. Он увидел прошлое совсем в ином свете, узнал целый ряд имен, которые благодаря Ильзе стали ему необычайно близкими и открыли доступ в сферу, с коей он был знаком до сих пор лишь по книгам, весьма поверхностно и абстрактно, не ощущая в ней ни объема, ни света, теперь же он торжественно вступил в храм, сложенный из Времени, Истории и Творческих усилий старинного рода. Он это высоко ценил, и благоговение, которое к ним испытывал, ощущал физически, как некое чувство, в котором своеобычно перемешались холод и тепло, от чего у него по телу бегали мурашки.

День, когда отец Ильзы впервые налил ему рюмку коньяку, стал для него днем посвящения в рыцари. Отец Ильзы, генеральный директор автомобильного концерна, был человеком, с которым не позволишь себе лишнего слова, в присутствии которого ощущаешь настоятельную потребность что-то свершить, дабы стать достойным его. Человек этот отдал ему в жены свою дочь, и это подтверждало, что Альвин призван шагать дальше и выше, чем кто-либо из его семьи. Но этого было не так-то трудно достичь, ведь, окончив университет и защитив диплом, он стал для своих родственников светилом, прославлять которое и восхищаться которым они по субботам собирались в палисадничках, причем на того из них взирали с большим восхищением, кто последним лично беседовал с Альвином! Он знал также, что кое-кто из его двоюродных братьев и сестер, параллельно с ним шагающих в гору, с ревностью косился на дорожные знаки, отмечающие его путь наверх. Их отцы и матери сводили все, чего Альвин до сих пор достиг, к пошлой протекции: его отец (их брат и зять, стало быть) пробил себе дорогу в Спортивном союзе, стал его президентом, уж как — это останется навсегда тайной, ведь в школе, порядочный лентяй и бездельник, он был никудышный математик. И все-таки, благодаря своим прыжкам-скачкам он сумел выбраться из грязи, а когда начал вращаться среди важных господ, так и Алекса тотчас потащил за собой, послал его учиться в университет и дал понять профессорам, что его Алексу нужно быстренько продвинуться, для первого спортсмена в округе это было сущим пустяком, ведь его так часто фотографируют для газеты, и на фото он всегда жмет руки самым важным господам.