Чтение онлайн

Он кивнул, показывая, что тоже видит Бюсгена, повернулся при этом в ту сторону и так долго держал рюмку с коньяком, чуть приподняв ее перед собой, пока взгляд Бюсгена не упал случайно на него, тогда он быстро поднес рюмку ко рту, на мгновение застыл, словно удивленный и обрадованный, и что-то зашептал (но так, что Бюсген наверняка заметил) жене об этом для вида, и она посмотрела в ту же сторону и изобразила на лице радостное удивление. Альвин поднял было рюмку повыше, приветствуя Бюсгена и словно бы не замечая присутствующих, но тут же качнул головой, нет, тот достоин большего, так обидеть себя и почитаемого им редактора он не может, и, громко крикнув жене, от которой успел отдалиться, что спешит приветствовать сердечного друга, устремился, энергично расталкивая всех, к Бюсгену. Прежде, однако, все-таки убедившись, что господин и дама, с которыми Бюсген стоял у окна, не слишком-то, видимо, много значили для редактора, чтобы он прогневался на Альвина за вмешательство. Несмотря на это, он, разумеется, извинился за вторжение, использовав одновременно свое извинение как комплимент Бюсгену: у него недостанет духу даже с риском быть или показаться невежливым не отметить присутствие на этом приеме такого человека, как Гарри Бюсген; ради того, чтобы завязать с ним беседу, считает он, стоит приложить усилия и пойти на риск. Альвин обратился с извинениями и к единственной даме маленького кружка, которому он помешал. Не знай Альвин, что редактор предпочитает женщинам мужчин, он никогда не рискнул бы помешать Бюсгену в беседе с этой дамой, ибо этой дамой была Сесиль. Помешать беседе влиятельного лица с Сесилью было бы большой глупостью со стороны помешавшего. Сейчас Альвин секунду-другую сомневался, не прогневит ли все-таки его появление Бюсгена. Ведь вполне допустимо, что в присутствии Сесили даже у этакого Бюсгена кровь опять побежала в нужную сторону. А что Сесиль на него за вмешательство не прогневается, он знал наверняка. Он поцеловал ей руку, выпрямился и выразил на лице свою горячую симпатию и все свое сердечное влечение, показав Сесили, что он все, все кладет к ее ногам, свое настоящее и свое будущее, главное же — свое будущее! Поняла она его? Почувствовала, что ради нее он совершит невозможное? Он, не стесняясь, впивался в нее самыми многозначащими взглядами. А чего собственно! Она же что-то вроде артистки! Носит смелые туалеты. Цвета, действующие на него как признания. В ушах ее покачивались нынче подвески, которые обособляют ее в его глазах от всего этого общества, ставят ее вне закона, превращают в дикарку! Да разве она не жестокая соблазнительница? Не напрасно же носит она все это! Все, что на ней, имеет свой смысл, свое значение. Надо думать, она не слишком-то щепетильна. Что ж, пожалуйста, его она получит в любую минуту, стоит ей только взглядом намекнуть, подать самый чуточный сигнал. И почему это она до сих пор не зашла к нему или хоть не позвонила, ей же известно, что он адвокат Бенрата, стесняется она, что ли, не хочет признать, что имеет отношение к этому делу, Бог мой, не может эта женщина быть столь наивной, об этом же все говорят, и по опыту известно, что любой слух распространяется, как круги по воде от настоящего камешка…

Альвин, который наблюдал в этот вечер за Сесилью, где и когда только мог, впивался взглядом в ее глаза, дабы достичь ее и обратить ее внимание на себя, стал постепенно замечать, что в лице Сесили произошло изменение; сигнализировало ему об этом подергивание левого уголка ее губ. Без всякой причины, в известной мере автоматически, левый уголок то и дело подергивался вверх, быстро-быстро, и нигде- больше в лице такого подергивания заметно не было. Внезапно уголок этот застывал, вздернутый вверх, взгляд невольно останавливался на нем, а собеседник замедлял поток своих слов и даже вовсе прерывал речь, чтобы дать ей возможность совладать с лицом (как останавливаешься посреди разговора, если собеседник сморкается или хочет чихнуть, зная, что он в эту минуту ничего не слышит); она же, видимо, вообще не замечала, что уголок ее рта так смешно подскакивал и не желал опускаться. Создавалось впечатление, что этот уголок ей более не принадлежал, что это зверь, которому она так давно дозволила подвизаться на своем лице, что вовсе забыла об этом. А потом уголок внезапно падал и занимал свое обычное положение. Но, если уж ты заметил это подергивание, так отводил взгляд от уголка только громадным усилием воли, тебя так и тянуло во все глаза смотреть на это место, чтобы увидеть, когда уголок губ опять подскочит вверх. Хотя все остальное лицо не дергалось и даже будто бы не подозревало о том, рот Сесили, видимо, страдал от этой напасти. А главное, подергивание, казалось, не желало ограничивать свою сферу только уголком губ, оно вознамерилось захватить все губы и этот некогда прекрасный рот, этот рубеж цветущей плоти, что придает всему лицу равновесие спокойствия и страстности, этот рот найдет свою гибель, и очень быстро; и не только рот найдет свою гибель, вместе с ним и все черты лица, утеряв свое несравненное равновесие, сгрудятся в омерзительный хаос, который, однако, тоже не ограничится лицом.

Альвин на мгновение даже обрадовался тому, как глубоко вник он в будущность Сесили. Он то парил над Сесилью, то вился над ней, сжимая и сжимая круги, взгляд его сверкал ястребиной алчностью; когда жертва наконец-то уяснит себе свое положение, у нее уже не станет сил сопротивляться…

Терпение, Альвин! Ястреб должен уметь выжидать. Ничего более.

Сделав над собой усилие, Альвин вновь обратился к господину Бюсгену, ради которого он вообще подошел к этой группе. И немножко ради Сесили, признался он себе. Могущественнейший мужчина и красивейшая женщина разом — вечер не мог для него лучше начаться. Если бы эти господа знали, где был он всего два часа назад! Как он с Верой… ну, конечно, они понятия не имеют, что он за человек.

С Клодом, третьим в кружке, в который он вторгся, он поздоровался мимоходом, едва взглянув на него. Клода в расчет можно не принимать. Нет. Вдобавок он, говорят, возлюбленный Сесили. Это обстоятельство делало его в глазах Альвина врагом. С другой стороны, оно настраивало оптимистически. Клод был не выше, чем он, ростом, вот видите, если Сесиль, а она на целую голову выше, приняла этого длинноволосого пройдоху, значит, и у него есть шансы. Надо надеяться, что Бюсген не домогается Клода, вдруг пришло ему в голову. Вот это будет да, значит, он все-таки совершил глупость и помешал редактору осуществить свои любовные планы. Альвин по собственному опыту знал, что человек, который добивается твоего расположения, ничем так не может испортить себе дело, как встав тебе поперек дороги в этой области. Но Клод славился тем, что вокруг него вились многие женщины. С фигурой мальчика, лицом мужчины, а глазами грустной южанки он был их героем. Может, Бюсген в него и вправду влюбился? Сегодня Бюсген пришел без своего белокурого юнца. Альвин решил, что на Клода надобно все же бросить два-три дружеских взгляда.

Впрочем, те трое заговорили весьма лаконично, как только возле них, нерешительно держа рюмку с коньяком у груди, остановился Альвин. Своей извинительной речью он вызвал лишь вымученные улыбки у всех троих. Он чувствовал, что медлить более нельзя, он должен оправдать свое вторжение вопросом или сообщением, которому можно придать хоть видимость значительности. Тут Альвин поймал себя на том, какое удовлетворение доставило ему открытие, что Клод не выше, чем он сам. Да, даже Бюсген не выше, чем он, ни на сантиметр. Одна Сесиль высилась над ними. Кого она вознесет до себя? Бюсген снял с красно-бурого лица тяжелые темно-зеленые очки в роговой оправе. Стал покачиваться, подниматься на носки, глядеть в пол, под ноги Альвину, а потом на Альвина, опускал уголки безгубого рта книзу, и тогда сразу же, словно нос судна, выныривал его угловатый подбородок (казалось, он тут же коснется тонкого, низко нависшего над сжатым ртом носа), всем своим видом Бюсген выказывал ожидание, какое выказывает профессор, взглядывая на экзаменующегося, который уже целую вечность не отвечает на заданный вопрос, так что каждую минуту можно ждать, что профессор не выдержит долее беззвучных разрывов секунд, и голова его, склоненная с холодным, но все еще внимательным выжиданием, начнет многозначительно, заканчивая экзамен, покачиваться; это покачивание экзаменующемуся никакими молящими взглядами не прекратить. Вот Гарри Бюсген уже согнул в дугу темно-зеленые очки, на что с удивлением вытаращился Альвин, и продолжал их сгибать, пока внешние углы оправы, от которых отходят дужки, не сомкнулись, да, сейчас раздастся громкий треск. Но жестокая игра маленьких ручек на этом не кончилась. Оправа, видимо, была из неломкого материала. Бюсген пошел дальше, пытаясь расплющить круг, в который он согнул оправу, оба стекла уже коснулись друг друга, но перемычка не ломалась, внезапно раздался резкий щелчок, Бюсген разжал пальцы и оправа, рывком разогнувшись, приняла первоначальную форму. Альвин вздохнул с облегчением. Сесиль и Клод тоже следили за манипуляциями Бюсгена. Альвин заметил, что Бюсген теперь поглаживает очки, но собирается изогнуть их в другую сторону. Альвин вскинул глаза, посмотрел на Бюсгена в упор. Тот улыбался.

Альвин спокойно и неслышно выпустил из уголков рта глоток воздуха, застывший в легких от волнения и охватившей его растерянности (а никто не бывает до такой степени растерян, как человек, который желает произвести впечатление, но замечает, что ему это не удается); прежде всего ему нужно совладать со своим телом. Ему нужно действовать, как капитану корабля, паруса которого в клочья изодрала буря и судно которого с такой силой окатывают грозные валы, что люки уже протекают и трюмы начали наполняться водой; прежде чем ставить запасный парус и вернуть судну маневренность, следует выкачать воду, что перекатывается в недрах корабля и вот-вот опрокинет его вверх килем. Альвин сам себе подал команду, восстановил внутреннюю дисциплину, запретив прежде всего наблюдать за сбивающей его с толку игрой, которую вели руки редактора с очками. Теперь он был готов к разговору. Он поздравил господина Бюсгена с приобретением акций издания «Вельтшау». Это единственно достойная и законная форма руководства журналом, когда главный редактор не просто сотрудник, а владелец по крайней мере половины всех акций издания. Сейчас, когда владельцы перекладывают все больше ответственности на своих сотрудников, Бюсген подал достойный пример этакого патриархального слияния личной собственности с личной деятельностью, включающей эту собственность в жизнь.

Резкий разрыв между вложениями и реализацией, деление на владельцев и тех, кто их владения овеществляет, приведет к шизофрении нашего общества! Альвин очень доволен был последней фразой, полагая, что господин Бюсген, как журналист, оценит образ, ему, как он считал, вполне удавшийся.

Верил ли Бюсген, что сердечнейшие поздравления Альвина искренни, о том Альвину незачем было беспокоиться. Высшее общество — это же добровольное объединение состоятельных людей, говорящих друг другу приятные слова. Альвин, с детства не привыкший к подобным общим фразам, поначалу крайне удивлялся, что люди, о которых все знали, как мало они уважают друг друга, с любезнейшими улыбками говорили друг другу лестные слова. Каждый, казалось, принимал эти лестные слова за чистую монету, хотя сам, произнося такие же слова в адрес другого, знал точно, что принимать их всерьез нельзя. Чем для человеческого организма был кислород, тем были для высшего общества циркулирующие любезности, это Альвин очень скоро понял и повел себя соответственно. Но все-таки снова и снова ловил себя на том, что относится к тому или иному знакомому с приязнью и хвалит его другим или, если требуется, даже защищает его только потому, что тот сказал ему особенно любезные слова. Ни скептик, ни холодный циник не избегнут этого закона природы, даже таким людям простодушный комплимент способен золотым песком запорошить глаза.

Бюсген все еще улыбался. У Альвина складывалось впечатление, что Бюсген наблюдает за ним, как зоолог за животным, впервые увиденным в непосредственной близости. По этому взгляду Альвин понял, что Бюсген заинтересовался им. Возможно, Альвин интересовал редактора как один из основателей ХСЛПГ. Но как раз в ту минуту, когда редактор уже открыл было рот, чтобы ответить на поздравление Альвина, он бросил взгляд на деревянную арку двери, ведущей из Зеленого салона в домашний бар виллы Фолькманов, и невольно обратил взоры всех остальных туда же: там появилась госпожа Фолькман, а с нею жених, невеста и господин Фолькман.

Гости отреагировали отчетливым гулом и, хлынув в бар, образовали там огромный круг; кое-кто даже зааплодировал, но тут же опустил руки, большинство гостей не поддержали аплодисментов. На пути к хозяевам дома Альвин опять присоединился к жене.

— Я разговаривала с Маутузиусом, — шепнула она.

Альвин коротко кивнул, одобряя ее. Маутузиус был директором Филиппсбургского государственного театра и политическим деятелем, принадлежащим к христианской партии. Альвин охотно начал бы свою политическую карьеру в открытой борьбе с уже существующими партиями, он с радостью держал бы везде и всюду речи против руководителей этих партий, но Ильза уверила его, что куда выгоднее обеспечить себе кредит у господствующих партий, показать себя человеком, который, правда, имеет по тому или иному вопросу собственное мнение, но по сути своей является демократом и, стало быть, достоин доверия, даже если он основал новую партию. Ильза сказала так: пусть они считают тебя разновидностью самих себя, человеком, которого, пожалуй, можно будет переманить на свою сторону. И если новая партия «не потянет», что в любом случае следует заранее принять в расчет, то при таком положении всегда можно продолжать осуществление своих политических замыслов. Поэтому Ильза советовала ему заводить знакомства с деятелями других партий и устанавливать прочные связи. Безудержной откровенности, с которой Ильза говорила о его политической карьере, Альвин даже побаивался. Она не делала секрета из того, что ей безразлично, какую партию использует Альвин, чтобы пробраться наверх, но сам Альвин предпочитал даже дома высказываться так же, как ему приходилось высказываться на людях. Он охотно и перед самим собой разыгрывал бы человека, для которого все дело в идее, который имеет ясное представление о лучшем устройстве всех земных дел, представление, которое он обязан был как политический деятель осуществить на всеобщее благо. Подобное представление, если его достаточно долго и прилагая все силы вынашивать, окрыляет сознание, становится сверхмощной музыкой, и под нее ты танцуешь сам и учишь танцевать весь прочий мир. Ильза все это считала обходными путями, сантиментами, она предпочитала трезвые расчеты и целенаправленные действия. Для нее Маутузиус был фигурой на шахматной доске, явным шансом, который следовало включить в свои собственные замыслы; для него же директор Филиппсбургского государственного театра был бывшим начальником матери, он открыл ее фантастическую память, он представил ее своим знаменитым гостям как зоологическое чудо, диковинную зверушку, перед которой, мимоходом потрепав ее по плечу и одобрительно ей улыбнувшись, на мгновение задумаешься, что лучше ей сунуть: кусочек ли сахару или чаевые; в конце концов решаешь дать ей чаевые и рассказываешь впоследствии в своем кругу об этом случае как о примере своей рассеянности — кусок сахару гардеробщице с отличной памятью. Так ведь она стоит за барьером и смотрит на тебя ну точно как четвероногие в зоопарке…

И с этими-то господами должен он благоразумно разговаривать! Показывать им себя с лучшей стороны, предлагать им свои услуги! Насколько охотнее прошел бы он мимо Маутузиуса, выждал бы день, когда тому придется явиться к нему, придется пробить себе дорогу сквозь три приемные, прежде чем его допустят к нему, Альвину, могущественному политическому деятелю. Но права наверняка Ильза. Он обязан забыть, кто такой господин Маутузиус, даже если тот, глядя на него, словно бы хочет сказать: ах да, вы же сын моей гардеробщицы, верно-верно, ну, если и у вас такая память, вы чего-нибудь достигнете…

Госпожа Фолькман начала говорить. Приветственное слово к гостям и краткая речь по поводу помолвки ее дочери с Гансом Бойманом, которого она назвала «молодым публицистом» и «многообещающим талантом», завоевавшим себе в Филиппсбурге уже множество друзей. Она счастлива, что на этом приеме по случаю помолвки может до некоторой степени официально ввести его в филиппсбургское общество, к которому он благодаря своему урбанистскому образу мыслей и своей корректности принадлежит во всех отношениях естественно. Альвин подумал: мне надо было уделить этому Бойману больше внимания. Когда он впервые появился на каком-то приеме, никто не подумал бы, что он за год сумеет заарканить фолькмановскую дочку. Он ростом выше меня, но тоже толстый. И какой-то заспанный. Состроил такую мину, словно помолвка его вовсе не касается. А старый Фолькман, как всегда, без конца подмигивает. Делает вид, будто чему-то рад, чего другие еще не знают. Ну-ну, может, зять и правда на что-нибудь годен. Публицист, гм, разве что журналист, который пытается казаться лучше, чем есть на самом деле, не исключено, что ему можно найти применение. Каждую возможность нужно держать в поле зрения, как если бы она была единственной, всегда говорит Ильза. Когда Ильза впервые увидела Боймана, она сказала: у него не все дома, и комплексов полно. Ну, Ильза уверена, что почти у всех людей есть комплексы. Если стремления, говорит Ильза, не соответствуют возможностям, возникают комплексы. Поэтому она считает, что очень важно хладнокровно и четко оценить все, и прежде всего собственные силы и намерения. Людей с комплексами она презирает.