Братство тибетского паука
Шрифт:
Тем временем мистер Горринг отразил на своем листке все перипетии карточной партии, сыгранной в доме графини. Играли вчетвером: он сам, старая клуша Таффлет, викарий и судья. Из-за карточного стола партнеры не отлучались до самого вопля русской девицы. Эдвард жирной чертой подчеркнул записи и вздохнул:
Как думаешь, удастся теперь взыскать со старых пердунов мой выигрыш?
Что, много выиграл?
Ну, как посмотреть: триста пятьдесят фунтов…
Огаст присвистнул:
Лихо!
А ты думал! Я почти решился перебраться в эту глухомань до конца лета: у чертовых провинциалов полно денег и проигрывать им нет нужды — они мне не боссы, не кредиторы, не опекуны, я вообще никак не завишу от их влияния! Вот леди Делия, когда наезжает погостить в Лондон, изображает бедную родственницу: ворчит после каждой поездки в такси, проклинает дороговизну и оплакивает каждый фунт чаевых прислуге, а живет не так плохо! Поднимала до пятисот фунтов. Даже сморчок-викарий вывалил на кон две сотни и глазом не моргнул.
Слушай, а откуда у провинциального викария такая сумма? Откуда вообще у них такие деньги — при себе, наличными?
А куда им тратиться в такой дыре? — пожал плечами Эдвард. — В сезон — охота, а остальное время перекинуться в картишки, считай, единственная радость…
Думаешь, они копят денежки специально на игру?
Вот уж не знаю. Я не считаю чужие деньги, я и свои-то не считаю! — расхохотался Горринг. — Скверно, что инспектор изъял все записи. Теперь попробуй докажи, кто кому и сколько должен…
Попробуем завтра с ним договориться. Мне кажется, он тоже не из местных!
Они склонились над блокнотом, сопя и переругиваясь, и принялись обозначать на плане перемещения гостей, которым сами были свидетелями. К концу этого изнурительного действа Огаст сделал еще одно неожиданное открытие: никто из присутствовавших в доме джентльменов не мог быть собеседником леди Делии, когда он и Анна по недоразумению подслушивали в кладовке. Аналитический ум Горринга сразу же сделал логический вывод:
О-па! Старина, завтра мы сможем порадовать нашего морского волка…
Сомневаюсь…
Гасси, старина, прекращай ты во всем сомневаться! Лучше сам подумай: мы знаем, кто такой «доктор Рен»! Это наверняка тетушка Таффлет! Она и в Лондоне частенько гадает девицам по чайным листикам и составляет натальные карты. Наверняка это она строчит астрологические заметки в газеты, раз вопит дурным голосом, что медиум. Больше некому.
Она кричала про какие-то смерти и трупы — пять лет и три года назад…
Да, действительно, что такого криминального здесь уже случалось?
Еще несколько часов приятели шуршали газетными подшивками, просматривали разделы криминальных новостей в поисках сообщений об убийствах, поджогах, неопознанных телах и пропавших без вести людях. Если верить выпискам, расположенным в хронологическом порядке, в этой части графства за последние пятьдесят лет пропало около ста человек! Эджи внимательно изучил список и обнаружил в нем некоторую почти математическую логику. Криминальные происшествия случались здесь с определенной периодичностью: тридцать — пятнадцать — десять — пять лет! Получалось, что временные интервалы между пиками несчастных случаев, подозрительных смертей и исчезновений людей становились все короче. Огаст вспомнил, как почтенная леди Делия упомянула прошлый год. Немедленно получить ответ они не могли: после смерти последнего графа газеты в Энн-Холл престали выписывать и возобновили подписку только три месяца назад — с появлением нового дворецкого. Эджи решил потолковать насчет криминальной хроники со стариной газетчиком, с которым они успели стать добрыми приятелями, а Гасси не без удовольствия принял на себя обязательство еще раз заглянуть к леди Делии и посплетничать о местных секретах. Нехитрый план привел Огаста в умиротворенное состояние духа, и он уснул почти счастливым.
…Ему снился театр. Он сидел в зрительном зале одинокий и всеми забытый, а на сцене разыгрывали пьесу в некогда модных сюрреалистических декорациях. Единственный актер был заключен в громадный стеклянный резервуар, сужавшийся книзу и на треть заполненный песком. Конструкция напоминала верхнюю половинку песочных часов, тем более что песок медленно и неумолимо утекал из резервуара куда-то в адские бездны, заключенные прямо под сценой. Актер подстелил под ноги яркий афганский коврик и с цирковой ловкостью балансировал на зыбком песчаном основании, время от времени взмахивая руками, как напуганная птица, и призывая на помощь то ли отсутствующих зрителей, то ли постановщика пьесы.
Большего идиотизма нельзя было вообразить! — представление категорически не понравилось Огасту. Скорее из не изжитого мальчишеского озорства, чем из эстетических чувств он извлек из внутреннего кармана портсигар и, хорошенько размахнувшись, вполне осознанно, запустил им в стеклянный резервуар.
Разбежалась паутинка трещинок, раздался хруст, хлынул целый ливень острых стеклянных осколков. В том месте, куда попал портсигар, на глазах росла дыра, в которую лавиной устремился песок, унося с собой и коврик, и исполнителя. Артист потерял равновесие и рухнул, уткнувшись смуглым лицом в миниатюрный песчаный холмик.
Пустой зал взорвался аплодисментами, вспыхнул свет — наступило утро…
XII
Май, 13, 1939 г., суббота 14–15 по Гринвичу
Для ленча Огаст выбрал шейный платок цвета терновых ягод: терпкий и вязкий привкус разочарования еще жил у него внутри.
Проснувшись утром, он обнаружил свой старинный позолоченный портсигар — предмет довольно тяжелый — валяющимся на полу спальни и первым делом поинтересовался у мистера Честера, не разбилось ли где-нибудь в доме окно? Или какое-нибудь стекло?
Но дворецкий уверил его, что ничего подобного не случилось. Ночь прошла без происшествий, если не считать того, что капитан Пинтер пригласил к ленчу инспектора, сообщил мистер Честер, впрочем, без всякого выражения. После трапезы джентльменам придется отбыть вместе с полицейскими в деревню, коронер начнет предварительные слушания.
Сон! Пустой сон. Все остальное — глупые суеверия, иногда доктор Уолтроп оказывается права. Огаст выдохнул, под окостеневшей броней ребер легкие свернулись как крылья уснувшей птицы. Ему стало бы легче, но разочарование басовой нотой портило гармонию солнечного утра.
Молодые люди застали инспектора Ньюпорта меряющим шагами трофейный зал: у него возникло предположение по поводу головы того самого чучела волка. Ее могли позаимствовать в одном из окрестных домов: сельские коттеджи принято украшать охотничьими трофеями. Но здесь, в Энн-Холле, хранилась только огромная зубастая голова полярного волка, слишком старая и крупная. Новых чучел, с тех пор как мистер Честер занял свою нынешнюю должность, не заказывали. Но как дворецкий любезно сообщил инспектору, ремонтировать имеющиеся экспонаты им помогал не кто иной, как доктор Форестер. Покойный был настоящим натуралистом и преуспел в самых неожиданных отраслях знаний. Вполне возможно, именно он изготовил злополучную голову.