Чтение онлайн

«Как же они похожи на тех крылатых демонов, что были изображены на фресках, в откопанном нами поземном храме! Неужели эти охраняющие камни инфернальные сущности существуют, и теперь они проснулись от вечного сна?! Об этом обязательно надо будет сообщить Великому магистру!..» — некоторое время капеллан молча, с всё возрастающим беспокойством смотрел вперёд. Его взгляд падал то на низко повисшее над дорогой небо, то на далёкие, уже ставшие почти невидимыми, но всё ещё смутно угадывающиеся, за бьющими с неба струями, крепостные стены, высокие башни замков и шпили соборов Парижа.

Прошло несколько минут, но как он ни вглядывался в окружавшую караван серую, наполненную водой мглу, как ни напрягал он свои, уставшие от мучившей его в последние несколько месяцев бессонницы, глаза — видение двух крылатых демонов больше не повторилось.

Вздохнув, Раймон Адемар перекрестил себя крёстным знамением и негромко, почти неслышно для стоявших вокруг него монахов, промолвил:

— Плохой это знак, братья, посмотрите на это небо — всё почти так, как было описано в книге исхода евреев из Египта: «и произвёл Господь гром и град, и огонь разливался по всей земле…

Как будто в подтверждение его слов, небо расчертила очередная зигзагообразная молния и с сухим треском ударила в стоявший у края дороги одинокий двухсотлетний дуб. Несмотря на дождь, ствол могучего дерева расщепился и вместе с ветвистой кроной начал пожираться неестественно жарким пламенем.

Монахи, братья-рыцари и сержанты-конвенты как заворожённые смотрели на то, как прямо перед их глазами разгорается гигантский костёр. Сверху на пылающее дерево лилась вода, но пламени, как будто заговорённому, она совершенно не мешала. Сначала с треском начали лопаться и рассыпаться относительно тонкие ветки, потом огонь жадно принялся за более толстые — в обхват — могучие ветви, и они тоже вскоре рассыпались в прах в стремящемся вверх гудящем пламени…

Дуб всё горел и горел. Дождь утих и еле накрапывал отдельными крупными каплями, редкими фонтанчиками взрываясь на покрывшейся лужами дороге. Теперь он точно не мешал пламени, но к этому времени оно уже почти уничтожило ещё несколько минут назад бывшее крепким и могучим дерево.

Большинство раскидистых ветвей сгорело и обугленными головешками упало на размокшую в грязь землю. Они ещё дымились на ней, торча из грязи почерневшими обрубками, но уже не извергая из себя кроваво-красных языков пламени. Основа дуба ещё стояла: мощный — в два обхвата, высокий ствол и две его наиболее толстые, расходящиеся в стороны почти параллельно земле, ветви.

Кто-то из стоявших недалеко от капеллана сержантов-конвентов, не отрывая взгляда от этого, объятого пламенем остова, сглотнул подкативший к горлу ком и сдавленно произнёс:

— Да это же — крест!.. Храни нас, Пресвятая Дева Мария! Братья: это же горящий крест!

Тут и там, обычно сдержанные на эмоции тамплиеры начали осенять себя крестным знамением и говорить про «плохой знак» и «дьявольское знамение»…

Капеллан Раймон Адемар, прослывший в ордене «святым провидцем», из-за посещавших его видений грядущего, откинул с головы прикрывавший её глубокий капюшон длинного суконного плаща и подставил лицо последним каплям затихающего дождя: «Сейчас мы как никогда должны быть крепки в вере! В ней — вся наша сила!.. Храни, Господи, твой верный орден, не дай сатанинским силам одолеть его!»

Он очень надеялся, что падающие на его лицо холодные капли, вкупе с страстным обращением к Богу, как-то помогут снять охватившую его тревогу, но прокравшееся к его душе чувство грядущей беды никуда не ушло.

Наоборот — когда горящие остатки дуба окончательно сформировались в гигантский пылающий крест, к этому страшному чувству добавилось ещё и явственное понимание предрешённой безысходности, и к брату-капеллану, прошедшему с братьями-рыцарями через горнило не одного сражения на Святой земле и стойко выдержавшему двенадцатилетнюю осаду острова Руад, пришёл страх.

Этот страх нужно было преодолеть, с ним нужно было бороться, причём немедленно, не давая его проклюнувшемуся маленькому ростку превратиться в удушающий разум ядовитый плющ. Будучи монахом, Раймон Адемар знал самый действенный способ, как это делать — его губы зашептали привычное: «Credo in Deum Patrem mnipot'entem, Creatorem caeli et terrae, et in Iesum Christum, Filium Eius unicum, Dominum nostrum… — Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли, и в Иисуса Христа, единственного Его Сына, Господа нашего…»

Закончив молитву, капеллан прислушался к своим чувствам и в отчаянии снова начал читать Апостольский Символ Веры. Его губы беззвучно произносили святые слова, но он уже понимал, что начертанного на скрижалях истории — как это обычно и бывает — не поменять никакой, даже самой истовой, самой настойчивой мольбой.

Как никто другой, он знал о том, что Бог никогда никого не слышит. И ещё он знал о том, что если Он кого-то и слышит, то остаётся к этому абсолютно, можно даже сказать — «божественно» равнодушным. Ведь все, посылаемые на головы людей несчастья и беды — это всего лишь одобренные Им самим испытания их веры. Это те, непонятно зачем накладываемые необъяснимо-жестким промыслом божьим проверки, которых — увы — никак нельзя избежать.

Для чего мир божий был устроен так безжалостно жестоко, капеллану было неясно. Всю свою жизнь, посвящённую служению Господу, он искал ответ на этот вопрос и, не находя его, всё более и более отчаивался, понимая, что это не даёт ему окончательно укрепиться в своей вере.

Почему мир устроен так, что никому, даже живущему святой и праведной жизнью человеку, не удостоиться вожделенного Царствия Небесного, ибо его достойны лишь одни только мученики? Неужели и им — тамплиерам — ревностным защитникам веры, добровольно проливающим свою кровь за муки Христовы, за возвращение страждущей пастве реликвий Божьего Сына, нужно пройти через ещё большие, нечеловеческие муки, чтобы с честью предстать на пороге Рая, и апостолы открыли бы перед ними его врата?!

Всё это были сомнения, «явно недостойные» принявшего монашеский сан человека, сомнения — вызванные непониманием им Божьего промысла. Но разве можно было ему — капеллану ордена — колебаться в основах веры? В глубине своей души он опасался того, что уж не «неверие» ли заставляет его задавать себе подобные вопросы — понятия-то эти — «колебание» и «неверие» — слишком уж близкие, тесно граничащие между собой и опасно похожие на проклятую ересь?!

Это было ужасно. Сознаться в этом никому из братьев было нельзя, накладывать дополнительные, к уже наложенным на себя аскезам — тоже. С этим оставалось как-то жить, жить — в каждодневном преодолении, надеясь на то, что посылаемые в его душу сомнения — это тоже своеобразные испытания, наложенные Господом персонально на него одного…

А ещё — судя по его всё чаще повторяющимся в последнее время мрачным видениям, ему нужно было готовить себя к чему-то ещё более ужасному — тому, рядом с чем, все перенесённые им ранее аскезы и пережитые невзгоды покажутся лёгкими дорожными неудобствами.

Капеллан тяжело вздохнул и, в который уже, только за последний час раз, трижды осенил себя крестным знамением. Испокон веков известно: чему быть — того не миновать и своей судьбы не избежать…

«Мы как всегда смиренно примем волю Твою, Господи, но не оставь нас в защите своей и не отвергни нас в святой к Тебе вере, ибо это всё, что у нас осталось и с чем мы в положенный час смиренно предстанем перед суровым судом Твоим!» — Раймон Адемар не хотел видеть то, что против его воли настойчиво, во всех ужасающих подробностях, вставало перед его затуманившимся мысленным взором. Вместо этого, он побелевшими от напряжения пальцами сжал висевшее на его груди распятие и полным истинной веры голосом произнёс: