Бредущая по мирам
Шрифт:
Я вздохнула счастливо. И криво улыбнулась.
– Давайте продолжим путь,- предложила я.
Глава десятая. Море
Мы вышли на обрыв.
– Вот, наше море,- Кэтис едва заметно улыбнулась, вытягивая руку и показывая вниз.
Море колыхалось среди скал.
Я вздрогнула.
Оно было местами черным и белые блики окрашивали некоторые участки в алые тона.
Трагическая красота.
Ветер дохнул на нас и донес запах химикатов и разложения.
Я закашлялась, задыхаясь, Алан зажал нос ладонью, а Кэтис смешно чихнула. Чем- то, возможно тем, как она повела носом, она напомнила мне Ангела.
Не все, что красиво, прекрасно внутри. Я заглянула в бездну и испугалась того, что увидела там.
Я наклонилась и уже переставила ногу, решив спуститься, но Алан остановил меня.
Я встретилась с его напряженными глазами своим взглядом
– Нельзя,- строго сказал он,- там смерть.
– Так, что там даже рыб нет,- я чувствовала себя жалкой и несчастной. Я представила бедных, умирающих рыбок. Их безжизненные, хрупкие, чешуйчатые тельца, их выпученные стеклянные глаза, в которых застыла мольба, их разинутые в судорожном вопле рты.
Я вспомнила картинку в учебнике по бизнесу. Крохотное тельце и длинная, грациозная шея пропитаны тьмой. Черный, угольный лебедь. Сияют лишь хрустальные глаза.
Скажи мне, что это неправда! Скажи мне, что это ложь!
Мольбы бесполезны, ибо это правда.
Мы поворачиваемся спиной к морю. Мы возвращаемся, но то время, когда эта земля жила, дышала, цвела, вернуться не может.
Глава одиннадцатая. Песня
Мы решили обойти мертвый город. Я, чуть ли не рыдая, упрашивала Алана, да и он сам, после той истории мудро предпочитал не лезть туда, откуда мы едва вырвались.
И сейчас, мы идем к скалам.
Горы огибают мертвый город, и почти доходят до города Алана. Стыдно сказать, я до сих пор не знаю, как он называется, и стесняюсь спросить.
Пустынная земля стелется под ногами, сзади горит и чернеет море, а ветер пытается задушить нас запахом.
Солнце бросает черные блики в мягком сумраке. Словно темное покрывало наброшено на мир. Покрывало, где рождаются секреты. Маленькие изгибы судьбы.
Мне почти до боли в сердце, до разрывающего душу желания, до крика или слез, хочется нарисовать все, что я вижу.
Конечно, это будет не совсем это…
И я впитываю глазами, втягиваю в память каждую деталь.
Я живу лишь для одного момента. Для того чтобы взять кисточку или карандаш и увековечить свои чувства, мысли и фантазии.
Для того чтобы творить.
И тут внезапно я слышу:
– Бу!
И подпрыгиваю.
Алан смеется:
– Испугал?
Я сую руки в карманы на костюме, и думаю, что же ему ответить…
– Нет! – вру я.
Он качает головой и снова улыбается.
Пинает камешек, который попался ему на пути и смотрит, как тот, катится все дальше и дальше.
– Ты все думаешь и думаешь,- рассуждает он, будто не со мной разговаривает,- такая серьезная,- он мельком кидает на меня взгляд, и я хмурюсь, подыгрывая ему и соответствуя образу. Кажется, в нем вопрошает все и сдвинутые брови, и пронзительные светлые глаза и все выражение лица складывается в один большой знак вопроса.
– Я придумываю картины,- отвечаю я.
– Ты их представляешь,- медленно говорит он так, словно ему это все знакомо.
– Я их вижу,- улыбаюсь я. Можно подумать, что я сумасшедшая, однако, если не увидеть твой мир, твою будущую картину так, словно она уже вставлена в раму и стоит перед тобой, то ничего не выйдет.
Придумать, продумать, увидеть, вдохновиться – создать. И переделать столько раз, сколько будет нужно.
Так рождаются картины.
– Покажешь что-нибудь?
– спрашивает Алан.
– Естественно.
– О чем это вы? – Кэтис вырывалась из своей обычной задумчивости, и теперь нагнала нас. Голос ее тих, как обычно, и вся она олицетворяет застенчивость. От огромных карих глаз, до тонких рук, теребящих пряжку сумки.
– Ерунда всякая,- отмахнулась я.
– Мери рисует,- выдал меня Алан.
Что за предатель!
– Правда? – широко улыбается Кэтис, вглядываясь в меня чуть раскосыми глазами. Будто ожидает, что я вытащу из-за пазухи мольберт с очередной картиной и суну ей под нос.
– Нет, ложь! – заявила я.
Алан сердито смотрел на меня, и я так и слышу грозный окрик: «Мери!».
– Извини,- как-то поникнув, сказала она.
Боже, за что я такая! Обижаю, ревную, ненавижу, стыжусь!
– Это ты извини,- грустно ответила я,- лучше расскажи про свое пение.
– Э… а что?
– Например, как часто ты выступаешь?
– Иногда,- она перекинула длинный хвост на другое плечо и мечтательно улыбнулась, не видя меня,- но, к сожалению, не часто. Вечно что-то мешает. Искусство у нас в опале. Зачем петь или рисовать, если можно все это заменить машиной. Скопировать голос, расчленить на ноты, и бесконечные песни готовы, спетые тобою. Как будто тобою,- и она хихикнула, нервно.
– Мы все наши силы отдаем тому, чтобы найти путь к спасению,- влез Алан, не выдержав,- самое главное спастись!
– Без искусства нет души… Без души нет ничего!
– перебила я его, и обняла Кэтис,- все еще изменится,- пообещала я ей.
Мне было так жаль ее. Ее мир так напоминал наш, где хорошая книга или картина не всегда может прорваться к людям.
Я лично попытаюсь все изменить. Хотя бы здесь. Но что я могу? Я оглядела своих спутников. Я – не одна, и это уже что-то!
Вечером небо стало похоже на жемчуг – серовато-серебряный и какой-то выцветший, озаренный сотнями костров и усыпанный пеплом.
Мы подошли к горам.
– Может, остановимся? – предложила я.
Алан покачал головой, и сказал:
– Еще рано. Ночью здесь будет веселый ад. Не один мларк – исчадье природы.
– Хм,- пробормотала я, и уже собиралась броситься на покоренье горных круч.
– Надо найти пещеру, которую я видел в прошлом году,- заметил Алан, давая мне веревку и странный прямоугольный предмет с трубками и еще конструкцию из ремней.
То же самое получила Кэтис и уже одевала.
Я присмотрелась к ней, но ничего не поняла.