Чтение онлайн

Например, тот же Н. П. Лебединский, который через год возглавит Главный вычислительный центр Госплана СССР, прямо заявил, что «в экономической литературе, особенно за последние годы, появились ряд концепций, а также моделей, которые не могут быть использованы в практике социалистического планирования. Прежде всего, к ним относится так называемая система СОФЭ, но «СОФЭ и АСПР — понятия несовместимые», так как «они базируются на разных научных принципах и практически исключают друг друга» [300] .

Между тем надо напомнить, что «Автоматизированная система плановых расчетов», или АСПР, о которой писал Н. П. Лебединский, стала создаваться еще в начале 1968 года во исполнение очередного Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 1180/420 «О дальнейшем развитии разработки и производства средств вычислительной техники», которое вышло 30 декабря 1967 года. Эту систему, в основу которой была положена совершенно новая экономико-математическая модель межотраслевого баланса, удостоенная в том же году Государственной премии СССР, разработали сотрудники ГВЦ и Научно-исследовательского экономического института Госплана СССР во главе с академиком Анатолием Николаевичем Ефимовым [301] . Причем в рамках АСПР не только разрабатывались многочисленные и разнообразные модели межотраслевого баланса всей союзной экономики, но и создавались укрупненные статические и динамические модели, натурально-стоимостные и межрегиональные межотраслевые балансы и модели, а также велись работы, связанные с экономическим прогнозированием. Поначалу руководство страны и самого Госплана довольно прохладно отнеслось к попыткам возрождения идей В. А. Базарова, В. Г. Громана и Г. А. Фельдмана, рожденных еще в бурных экономических дискуссиях 1920-х годов. Но вскоре идеи прогнозирования, упорно проводимые как самим А. Н. Ефимовым, так и рядом его сотрудников — А. И. Анчишкиным, Ю. А. Беликом и Э. Б. Ершовым, нашли понимание у самого А. Н. Косыгина, что, естественно, придало нужный импульс активизации работы в этом направлении [302] .

Тем временем стало известно, что американцы на 1969 год запланировали пуск информационной сети «АРПАНЕТ», эскизный проект которой был создан еще три года назад. Обеспокоившись этим обстоятельством, как уверяет В. М. Глушков, наверху было принято решение создать под руководством председателя ГКНТ СССР академика В. А. Кириллина очередную рабочую комиссию «с участием министра финансов, министра приборостроения и ряда других», которая должна была подготовить проект решения по созданию ОГАС» [303] . В ходе работы этой комиссии «возникла идея создания отдельного Государственного комитета по совершенствованию управления», однако она вызвала резко негативную реакцию министра финансов В. Ф. Гарбузова, который заявил А. Н. Косыгину, что «Госкомупр станет организацией, с помощью которой ЦК КПСС будет контролировать, правильно ли Косыгин и Совет Министров в целом управляют экономикой». Тем не менее этот проект был все же внесен на заседание Политбюро, которое состоялось 30 сентября 1970 года. Но поскольку в это время Л. И. Брежнев находился в Баку на праздновании 50-летия Азербайджана, а А. Н. Косыгин на похоронах египетского президента Г. А. Насера, заседание Политбюро вел М. А. Суслов, и в результате было принято решение «вместо самостоятельного Госкомупра СССР создать Главное Управление по вычислительной технике при ГКНТ, а вместо «научного центра» — ВНИИ ПОУ» [304] .

Между тем, как уверяют многие историки и экономисты, главным образом из либерального лагеря, именно тогда началось постепенное «скручивание» косыгинской реформы. Более того, профессор Р. Г. Пихоя [305] утверждает, что фактический отказ от ее проведения был зафиксирован в декабре 1969 года на очередном Пленуме ЦК [306] , где в итоговом Постановлении ЦК по докладу Л. И. Брежнева был вновь сделан особый акцент «на привычные командно-административные рычаги управления» и заявлено о необходимости усиления борьбы «со злостным нарушением государственной и трудовой дисциплины», максимального использования всех резервов производства, усиления режима экономии и т. д. Однако, как справедливо заметил профессор А. В. Островский, «ничего подобного нет ни в опубликованном сообщении о декабрьском Пленуме ЦК КПСС 1969 г., ни в архивных материалах этого Пленума», ни в выступлении самого Л. И. Брежнева, который «специально отмечал, что в 1969 году перевод предприятий на новую систему хозяйствования продолжался» [307] . Более того, многочисленные оппоненты Р. Г. Пихои и Ко, в частности Р. М. Нуреев, Ю. В. Латов, О. В. Орусова и другие [308] , считают, что, во-первых, процесс «скручивания» реформы начался несколько позже, только в 1972–1973 годах, и, во-вторых, чисто формально косыгинскую реформу «явно никто не отменял, ее как бы разбирали по частям», например, путем увеличения числа утверждаемых плановых показателей, которые уже в 1972 году выросли на 13 %. Кстати, именно тогда в плановые показатели предприятий вернулись две ключевые позиции сталинской экономической модели: задачи по снижению себестоимости продукции и материальных затрат на ее производство. Кроме того, к показателям валовой и товарной продукции прибавилась и реализуемая с учетом выполнения поставок по договорам «нормативно чистая продукция».

Совершенно очевидно, что объяснять причины «скручивания» косыгинской реформы только событиями «Пражской весны», ставшими прямым следствием совершенно провальной экономической «реформы Черника-Шика», о которой подробно поведал профессор Н. Н. Платошкин в своей известной монографии «Весна и осень чехословацкого социализма» [309] , совершенно примитивно. Посему целый ряд нынешних авторов (Л. И. Абалкин, В. С. Павлов, В. В. Попов, Н. В. Цхададзе, Р. С. Аллен [310] ), совершенно справедливо говорят о том, что процессу свертывания первой косыгинской реформы способствовали и многие существенные недостатки, присущие ей самой, поскольку: 1) чисто формально эта реформа предоставляла государственным предприятиям достаточно широкое поле для маневра, однако все же не смогла создать рачительного хозяина на производстве, поскольку «прибыльная парадигма» так и не смогла преодолеть отчуждение работника от основных средств производства; 2) ущербность этой реформы во многом определялась повальной абсолютизацией прибыли как главного и обобщающего экономического показателя, хотя все прекрасно понимали, что ее можно было получать как за счет оптимизации производства, так и путем искусственного повышения цен и выпуска менее качественной продукции; 3) подавляющее число предприятий были кровно заинтересованы в повышении «рублевого» вала произведенной продукции и увеличении ее себестоимости, что полностью противоречило основам сталинской модели советской экономики; 4) при этом те же госпредприятия были абсолютно не заинтересованы в обновлении своих основных фондов и усовершенствовании технологии производства, поскольку при такой модернизации себестоимость продукции неизбежно снижалась бы, хотя сама норма прибыли определялась именно ее себестоимостью; 5) придав самостоятельность госпредприятиям, которые по-прежнему оставались в рамках конкретных министерств, а, по сути, монополий-корпораций, авторы реформы оторвали их от отраслевых КБ и НИИ, лишив последних производственной базы и доступа к материальным и финансовым ресурсам; 6) фонд заработной платы предприятий стал целиком зависеть не от реального объема произведенной товарной продукции, а от численности их работников, поэтому применение округленно-уравнительного принципа планирования фонда зарплаты автоматически вело к тому, что сокращение их численности также автоматически уменьшало и фонд самой зарплаты; 7) сохранялся старый принцип определения расхода материальных ресурсов на ценовой эквивалент валовой продукции. В результате возникла патовая ситуация: чем выше были материальные затраты, тем было больше «законных» оснований для получения более высокой отпускной цены, что неизбежно приводило к расточительству производственных ресурсов и росту розничных цен; 8) активное стимулирование производства сверхплановой продукции порождало у руководства многих предприятий так называемый «производственный эгоизм», то есть неуемное желание сознательно занизить государственные планы, поскольку их перевыполнение сулило им гораздо больше выгод, чем работа по утвержденным хозяйственным планам; 9) ввиду подобной практики, которая была на руку не только предприятиям, но и их министерствам, в существующий хозяйственный механизм стал внедряться механизм инфляции и «плановой анархии»; 10) нарушение пропорции между ростом производительности труда и резким ростом заработной платы, которая заметно опережала первый показатель, привело к острому потребительскому кризису и обострению проблемы дефицита уже в 1969 году. Прибыли многих хозрасчетных предприятий, которые перестали изыматься в государственный бюджет, стали конвертироваться в наличные рубли и стремительно наполнять потребительский рынок, что, с одной стороны, создало острый дефицит самых ходовых товаров и услуг, а с другой стороны, привело к резкому увеличению личных счетов в сберегательных кассах страны. Достаточно сказать, что в 1965–1970 годах денежные доходы граждан страны выросли на 57 %, а вклады в сберкассы увеличились почти в три раза — с 19 720 до 56 600 млн рублей [311] . При этом, как указал профессор Р. А. Белоусов, к концу VIII-й пятилетки, то есть к концу 1970 года, 62 % всей прибыли, полученной промышленными предприятиями за этот год, было перечислено в бюджет в виде «свободного остатка прибыли» (40 %), платы за фонды (17 %) и рентных (фиксированных) платежей (5 %) [312] . По мнению самого Р. А. Белоусова, который являлся крупнейшим знатоком истории советского ВПК, связано это было главным образом с возникновением денежного дефицита, ставшего прямым следствием нового витка гонки вооружений.

Кроме того, целый ряд авторов, в частности Е. Т. Гайдар и Ю. В. Латов [313] , уверяют, что «свертывание косыгинских реформ можно рассматривать… как яркий пример «ресурсного проклятия» страны», которое в конечном итоге «стало не стимулом, а тормозом развития» советской экономики. Явный «рост настороженности брежневского режима к прорыночным инновациям почти совпал с «нефтяным шоком» 1973 года», когда «резкий рост мировых цен на нефть и газ в сочетании с началом активной разработки новых месторождений Западной Сибири (прежде всего Самотлора, где «большую нефть» стали добывать с 1968 года) позволил советскому руководству получать от экспорта энергоресурсов очень высокие доходы» и «за счет этой природной ренты решать многие продовольственные проблемы», в том числе путем импорта зерна.

Традиционная точка зрения, давно представленная во всей научной, научно-популярной и публицистической литературе, состоит в том, что реализация косыгинской реформы «явно улучшила положение в советской экономике», так как за весь послевоенный период именно VIII-я пятилетка, хронологически совпавшая с проведением этой реформы, оказалась самой результативной, о чем зримо говорят такие цифры официальной статистики: за эти годы валовой общественный продукт увеличился на 43 %, произведенный национальный доход — на 46 %, продукция промышленного производства — на 50 %, сельского хозяйства — на 23 %, производительность труда — на 39 %, а реальные доходы на душу населения — на 33 %. В результате процесс снижения темпов роста советской экономики, наблюдавшийся весь период хрущевского правления, был де-факто не только остановлен, но и преодолен. Более того, по мнению целого ряда авторов (А. П. Милюков, Э. Ф. Гизатуллина [314] ), «на протяжении всех пяти лет» этой «золотой» пятилетки в СССР «фиксировались рекордные темпы экономического роста, такие же, как в Японии тех лет». Однако в последний период столь радужные оценки косыгинской реформы уже ушли в прошлое, и в настоящий момент существует огромное количество совершенно полярных точек зрения, на которых мы вкратце и остановимся.

Если говорить о западной советологии, прежде всего американской, то, как верно подметила профессор Е. В. Лаптева [315] , она изначально была слишком ангажирована, поскольку многие ее представители, даже из университетской среды, работали по правительственным грантам и довольно часто выполняли аналитические обзоры по заказам своих разведслужб, а посему вольно или невольно им приходилось подстраиваться под пожелания своих заказчиков, что делало неизбежным негативные или как минимум критические оценки всей советской экономики. Кроме того, их оценки советской экономической модели, во-первых, базировались в основном только на открытых источниках, а во-вторых, велись с позиций компаративистики, т. е. сравнительного анализа двух хозяйственных систем — так называемой «свободной экономики» буржуазного мира и «командной экономики» советской системы, что также не лучшим образом отразилось на качестве многих работ [316] . Если же говорить по существу, то наиболее крупные работы с оценкой (во многом отрицательной) косыгинской реформы принадлежали советским эмигрантам, которые так или иначе были вовлечены в ее разработку и реализацию [317] . Причем многие зарубежные исследователи (М. Эллман, А. Бергсон, Р. Кембелл, П. Грегори, Р. Стюарт [318] ), насочинявшие в 1960-1980-х годах всевозможные теории «корпоративности», «приоритетного планирования» и «административного диктата», всячески пытались доказать, что вся советская экономика, представлявшая собой «одну большую корпорацию, связанную крепкими партийно-бюрократическими узами», была априори неэффективна и нереформируема, и в силу этой базовой причины косыгинская реформа изначально была обречена на провал.

Гораздо позднее, уже в постсоветский период, подобные оценки появились в отечественной и восточноевропейской историографии, в частности в работах Г. Х. Попова, Д. Е. Сорокина и Я. Корнаи [319] . По их мнению, «новые методы хозяйствования, предлагаемые косыгинской реформой, в принципе не могли сработать при сохранении основ советской экономической системы. Их последовательное воплощение в жизнь требовало затронуть ее базовую основу — отношения государственной собственности на средства производства, что, в свою очередь, неизбежно повело бы к изменению всей системы социально-политических отношений». Более того, как заявил Я. Корнаи, один из самых маститых венгерских экономистов, который еще в 1960-1980-х годах читал лекции в Стэнфорде, Принстоне и Гарварде, «социалистическая система сама воспроизводит неразрешимые внутренние противоречия и конфликты и ведет себя иррационально».

Что касается отечественной историографии, то первые работы с анализом косыгинской реформы, принадлежавшие перу Е. Г. Либермана, А. М. Бирмана, Г. Х. Попова, Е. Э. Бейлиной, Н. Ф. Воробьева и А. С. Синявского, вышли еще в 1970-1980-х годах [320] . Но, как верно заметил профессор Г. И. Ханин [321] , реальный критический разбор косыгинской реформы начался с выходом в свет в 1990 году сборника статей «Альтернатива: выбор пути» [322] , выразившего позицию тогдашней внутрипартийной «левой оппозиции». А до этого момента в советской публицистике и историко-экономической науке было принято «высказывать позитивную оценку косыгинской реформы» с указанием лишь ряда определенных проблем в ее реализации.

В постсоветский же период о косыгинской реформе вышло довольно много публикаций, как откровенно апологетических, принадлежавших, например, перу косыгинского внука А. Д. Гвишиани или помощнику премьер-министра Ю. В. Фирсову, так и довольно критических и даже острополемических — Л. И. Абалкина, М. Ф. Антонова или Г. И. Ханина [323] . Новый интерес к оценке косыгинской реформы вновь возник уже в последнее десятилетие, с момента публикации статьи Ю. М. Голанда и А. Д. Некипелова с явным полемическим названием «Косыгинская реформа: упущенный шанс или мираж?» [324] . Как справедливо заметил профессор С. Е. Мишенин [325] , в полемику вокруг этой статьи сразу же включились многие авторы, ряд из которых (Л. Н. Лазарева, М. В. Ульянова, О. А. Ульянова) даже посвятили этой теме целые диссертации [326] .