Чтение онлайн

— Не бойся, — произношу я. — Всё будет не так, как ты думаешь.

Я не обманываю. Всё будет низменнее, природнее, а потому острее и ярче.

— Я не боюсь, — говорит она и пытается поверить своим словам.

Я помогаю ей в этом. Мои руки, которые знают о женском теле больше, чем Серафина, начинают открывать для нее мир наслаждений. Я умею и люблю ласкать женщин. В этом процессе важна не столько техника, сколько энергетика и интуиция, которым нельзя научиться, можно только развить, если они есть изначально. Бабник — это не тот, кто бегает все время за бабами, в большинстве случаев безрезультатно, а тот, за кем они бегают, тоже, кстати, в большинстве случаев безрезультатно. Когда есть выбор, становишься привередливым. Я стараюсь не разочаровать Серафину, знакомлю ее с тем, чему научился со многими женщинами, в том числе и с француженками, которые в большинстве своем изощрены не столько в умении ласкать, сколько в желании наслаждаться. Или мне просто не везло. Через несколько минут Серафина начинает легонько царапать мою руку и издавать звуки, что-то среднее между стонами и всхлипыванием. Она уже сама хочет, чтобы ей сделали больно, притупили разгоревшееся желание, всепоглощающее, животное. На несколько мгновений боли она замирает, а потом расслабляется и вроде бы прислушивается к тому новому, что происходит в ее теле, к чувствам, которые постепенно смещаются ввысь. Я слышу ее частое сопение, словно бежит по крутому склону вверх. Горячие руки цепко хватаются за мои плечи. Такое впечатление, что боится упасть, если отпустит меня. Дорога в рай в первый раз пугает. Сопение сменяется тихими стонами, которые постепенно становятся громче и утробнее, а заканчиваются протяжным всхлипом.

Я ложусь на спину рядом с Серафиной, тяжело дышу. Такое впечатление, что всю эту дорогу нес ее на руках. В переносном смысле так оно и есть.

— Не так! — произносит Серафина радостно и коротко хихикает.

— Что? — спрашиваю я, позабыв, о чем говорил раньше — типичный мужской послесексуальный провал памяти.

— Как я думала! — отвечает жена и прижимается горячей щекой к моему плечу.

Муж всегда прав — залог семейного счастья.

— А если родится девочка? — спрашивает вдруг Серафина.

Мы с ней ни разу не говорили на эту тему, потому что мне уже стало безразлично, кого рожают жены, лишь бы оставались живы.

— При условии, что такая же красивая, как ты, — говорю я шутливо.

— Я постараюсь! — искренне заверяет она.

В пятнадцать лет все кажется легким и простым.

— А где мы будем жить? — спрашивает Серафина.

Женщине, как кошке, хозяин, конечно, не помешает, но в первую очередь необходимо жилье. Мужчине, как собаке, будка, конечно, не помешает, но хозяин нужен в первую очередь. Семейной паре, даже если живут, как кошка с собакой, надо и то, и другое.

— Можем, в принципе, жить где угодно, денег у меня хватит, но, скорее всего, поселимся в каком-нибудь городе на берегу моря, допустим, в Бордо, — отвечаю я.

— В Бордо англичане, — ставит она меня в известность.

— Они оттуда уйдут, — заявляю я, точно зная, что так будет, но не зная точно, когда именно.

Зиму мы провели в Шательро. Я снял для нас с женой дом в центре города — двухэтажное большое здание, которое пустовало, потому что хозяин умер. Наследник, живущий в Ангулеме, продавать по дешевке не хотел, а хорошую цену никто давать не собирался. Сейчас Шательро — приграничный город. Завтра его могут захватить англичане и сжечь, предварительно перебив всех жителей, как поступили с Лиможем. Я нанял повара, двух горничных и дворника-сторожа и разрешил Серафине отрабатывать на них навыки хозяйки дома. Заодно и себе наконец-то завел слугу по имени Тома. Это был тринадцатилетний подросток, худой, белобрысый и конопатый. Родители его умерли, вот и нанялся в услужение за стол и ночлег к предыдущему хозяину дома. Потом его оставили охранять жилье, частенько забывая снабжать продуктами. Перейдя ко мне, первые месяца два все время что-нибудь жевал, благо я разрешал ему есть столько, сколько хочет. Несмотря на усиленное питание, Тома так и оставался худым.

Во время пира по случаю рождения наследника у Карне де Бретона познакомил Серафину с городским «высшим светом». С тех пор по утрам она возвращалась из церкви с ворохом важных новостей: кто на ком женился, кто у кого родился, кто с кем поругался или помирился… Обычно в небольших городах все друг друга знают и делятся на линьяжи, отношения между которыми самые разные. Я посоветовал Серафине не примыкать ни к какому, но быть приветливой со всеми. Дочь герцога — не чета купчихам.

Сам же проводил время, тренируя свой отряд или в компании Карне де Бретона. В хорошую погоду ездили на охоту, а в ненастные дни сидели у камина у меня или у него и болтали. В основном рыцарь делился со мной подноготной французской и английской знати. Память на такие вещи, как и на гербы и родословные, была у него феноменальной. Военные действия мы не вели. Во-первых, зима — не самое лучшее время для этого; во-вторых, что важнее, все деревни и монастыри поблизости уже разграблены, а без материальной выгоды убивать коллег, временно оказавшихся не на той стороне, — это не по-рыцарски.

Движение началось в начале лета, то есть, в середине мая. Ко мне прискакал гонец от Бертрана дю Геклена с приказом присоединиться к его армии возле замка Монморилон, которым в настоящее время владели англичане. Замок так себе, ничего примечательного, и стратегического значения не имеет. Подозреваю, что коннетабль Франции выбрал его для успешного начала кампании. Когда я со своим отрядом прибыл под четырех с половиной метровые и с тремя башнями стены этого давно не ремонтировавшегося сооружения, осада шла полным ходом. Крестьяне, прикрытые сколоченными из толстых досок щитами, заваливали землей, камнями и стволами деревьев ров шириной метров восемь, в котором, не обращая на них внимание, громко и без умолку квакали лягушки. Вокруг замка расположились около трех тысяч латников и в два раза больше пехотинцев, слуг, пажей. Здесь собрался почти весь цвет Франции, включая моего тестя и брата короля Жана, герцога Беррийского. Герцоги поставили свои шатры на вершине холма, с которой можно было, как в театре, наблюдать за штурмом. Театров пока что нет, вот и устраивают представления, как умеют.

Шатер Бертрана дю Геклена стоял у подножия этого холма. Дорогой шатер, из синей ткани, расшитой золотыми лилиями, — подарок короля Карла Пятого. В прошлом году коннетабль обходился более скромным, из дешевого грубого полотна желтовато-серого цвета. Внутри стояли три большие сундука, на которых, наверное, спали слуги, две походные кровати, накрытые черными овчинами, двусторонний стол, рассчитанный человек на десять, и две лавки, на которых лежали разноцветные подушки. Хозяин сидел за столом, играл в шахматы с Оливье де Клиссоном. Красные фигурки были вырезаны из янтаря, белые — из слоновой кости. Тоже подарок короля. Как ни странно, оба командира были посредственными шахматистами. Потому и играли только друг с другом. В прошлом году коннетабль предложил мне сыграть с ним. Я собирался по привычке две выиграть, а одну проиграть, но Бертран дю Геклен играл так плохо, что пришлось наказывать его все три раза, иначе бы он счел меня беспардонным льстецом. После этого коннетабль Франции больше не предлагал мне сыграть с ним, как и его побратим Оливье де Клиссон, который наблюдал за нашим поединком.

Ответив на мое приветствие, Бертран дю Геклен сообщил:

— Мы тут поспорили с Оливье, сколько дней продержится замок — два или три? А ты как думаешь?

— Что можно его взять и сегодня к вечеру. Там всего пять латников и десятка два лучников, — ответил я. — А что, сдаваться не хотят?

— Может, и хотят, но их никто не спрашивал! — презрительно произнес Оливье де Клиссон, и оба весело заржали.

У большинства бретонцев непреодолимая тяга к казарменному юмору и довольно таки пренебрежительное отношение ко всем остальным подданным королей Франции и Англии. Они любят обоих королей, но не хотят видеть ни англичан, ни французов на землях Бретани, поэтому с удовольствием уничтожают и тех, и других везде, где только можно.

— Сколько ты людей привел? — спросил коннетабль Франции.

— Как и в прошлом году: четырех латников и две сотни конных арбалетчиков, — ответил я.

— Увеличь отряд еще на сотню, — разрешил он.

Чем больше отряд, тем больше имеет с него капитан.

— Как наберешь, повысим тебе жалованье до трех ливров в день, — продолжил Бертран дю Геклен.

Вообще-то он, как и большинство бретонцев, человек скуповатый. Лишнего не заплатит, хотя строго следит, чтобы деньги получали вовремя, иногда присутствует при выдаче жалованья солдатам, чтобы капитаны не наглели. Скорее всего, это тесть замолвил за меня словечко королю.

— Сегодня же займусь этим, — пообещал я.

— Займись, — согласился коннетабль Франции, с самодовольной улыбкой «сжирая» ладью, которую его побратим зевнул. — Завтра твои арбалетчики понадобятся во время штурма.

— Сколько будет штурмовых групп? — спросил я.

— Девять, — ответил Бертран дю Геклен.

Замок штурмовали с трех сторон, по три группы с каждой. Я разделил свой отряд на три части, каждая из которых «обслуживала» свою сторону. Штурм был короткий. Англичане просто не успевали поражать нападающих, которые взбирались на сравнительно низкие стены по нескольким деревянным лестницам. К тому же, мои арбалетчики мешали вести им обстрел. Через два часа, потеряв убитыми десятка три человек, мы захватили замок. Бертран дю Геклен выиграл пари. Всех мужчин, включая слуг, перебили. Поскольку среди женщин не было благородных, насиловали их до следующего утра. После чего оставили для развлечения новому гарнизону из десяти человек под командованием пожилого оруженосца, бретонца. Армия же отправилась дальше, к городку Шовиньи.

Стоял он на берегу реки Крез. Отличался от остальных городков грамотно сделанным, широким рвом, по которому текла речная вода. Нам потребовалось полтора дня на то, чтобы засыпать его в нескольких местах. Поняв, что намерения у нас серьезные, горожане начали переговоры о сдаче. На следующее утро они выторговали условие, что войска не будут заходить в город, и присягнули на верность королю Франции.

Следующей нашей целью были город и замок Люссак, которые сдались сразу же, как только мы подошли к его стенам. Показательная расправа над гарнизоном Монморилона и милостивое отношение к жителям Шовиньи начали приносить плоды. Переночевав под стенами города, отправились к другому.