Чтение онлайн

Я так не считаю, но и обижать родственника не хочу, поэтому меняю тему разговора:

— А кто командует французским флотом?

— Адмирал де Виенн, — ответил герцог Бурбонский. — Впрочем, он такой же адмирал, как и я. Просто у короля не оказалось под рукой никого, кто смыслил бы в морских делах, поэтому назначил верного человека.

— Жаль, что я не оказалось в тот момент под рукой! — произнес я с шутливым сожалением. — Чем-чем, а кораблями командовать умею.

— На море ни славы, ни трофеев не добудешь, — уверенно произнес Людовик Бурбонский.

— Как сказать! — возразил я. — Море может кормить не хуже, чем земля. Надо только знать, где и что брать.

— Вот станешь сенешалем Бордо — и докажешь это, — отмахнулся будущий мой тесть. — Я намекну Карлу, что именно такой награды ты и ждешь за свою службу.

— Заранее благодарен! — сказал я.

Наверное, подобная должность — именно то, что мне надо. После женитьбы и окончания войны придется где-то осесть. Всё говорило о том, что англичане устали воевать. Они бы с удовольствием выиграли генеральное сражение, а их изматывают мелкими стычками, налетами, что при численном и финансовом превосходстве французов гарантировало победу последним. Уверен, что скоро заключат перемирие, а потом и «вечный» мир на несколько лет, чтобы собраться с силами для следующей войны.

С невестой мне разрешали общаться без посторонних, когда и где угодно. Видимо, никому и в голову не приходило, что я могу поматросить и бросить. С дочерями герцогов, даже внебрачными, такие номера не проскакивают. Больше всего Серафину поражают мои манеры. Она, как и американки в двадцать первом веке, удивляется, но, в отличие от них, не возмущается, когда я пропускаю ее вперед, и прямо-таки млеет, когда идет со мной под руку. Пока что галантные рыцари заходят в помещения первыми и разрешают девам идти рядом, а женам — позади, отставая не менее, чем на шаг. Наверное, чтобы дословно понимали слово «за-мужем».

За день до свадьбы мы с Серафиной медленно скакали на лошадях по краю леса к тому месту, куда собаки выгонят на нас крупную дичь. В деле две своры, моя и герцога, которая в три раза больше, поэтому лай в лесу стоит такой, словно на нас гонят зверей со всей Франции. День солнечный и морозный, но не холодный, наверное, пара градусов ниже нуля. Снега тоже пока не много, лошади не вязнут в нем. Под девушкой серый в «яблоках» иноходец из конюшни отца. Седло мужское, только стремена укорочены. На голове Серафины красное покрывало и черная шляпка с коротким козырьком, напоминающая обрезанную бейсболку. Поверх розово-голубой котты с низким лифом и длинными рукавами, на моей невесте широкий темно-красный бархатный пелисон без рукавов, подбитый серой белкой. Он, надежно закрывая плечи и предплечья, свисает до ступней ног, обутых в черные сапожки, но ниже пояса имеет разрезы спереди и сзади, чтобы удобней сидеть в седле. К пелисону пришито несколько золотых лент, которые придают одежде праздничный вид. И то верно: она ведь не на охоту приехала, а покрасоваться перед женихом и другими мужчинами. На руках длинные светло-коричневые кожаные перчатки с золотыми пуговками. В правой руке держит плеть с тремя хвостами. На поясе висит короткий кинжал с рукояткой из слоновой кости в ножнах, обтянутых черным бархатом. Кинжал, скорее, служит украшением, потому что толку от него не будет никакого, разве что грязь из-под ногтей выковыривать.

— Говорят, ты очень хорошо стреляешь из лука. Я так хочу посмотреть! — заявила Серафина накануне.

Невесты всегда хотят увидеть то, что ты делаешь хорошо, чтобы понравиться тебе. После женитьбы всё то же самое начнешь делать плохо. Я делаю вид, что не разгадал маленькую женскую хитрость, и приглашаю ее отправиться утром на охоту. Людовик Бурбонский простудился на Рождество, поэтому отказался составить нам компанию. Поехали только несколько рыцарей-башелье и оруженосцев. Они отстают от нас метров на двадцать. Понимают, что участвуют в охоте другого рода. Впрочем, охота уже закончилась. Женитьба состоится при любой погоде. Тем более, что жених и невеста не против. Я заметил, что попав во Францию, начинаю влюбляться в тех, в кого выгодно.

Мы останавливаемся за широким голым дубом на краю широкой поляны, которая полуовалом вдается в лес. Как мне сказали, именно сюда пригонят дичь. Наш эскорт расположился в стороне. Несколько человек слезли с лошадей и приготовили арбалеты. Они вступят в дело после того, как я покажу себя. С понятием люди. Я повернул коня левым боком к поляне, чтобы удобнее было стрелять. Натянул на лук новую шелковую тетиву, обвитую темно-синей нитью, надел на большой палец нефритовый зекерон, переместил вперед колчан. В нем тяжелые стрелы с длинным оперением. Обычно я использую их против латников. Серафина внимательно наблюдает за моими приготовлениями. Жизнь у знатных женщин Средневековья скучна, событий в ней мало. Встретятся подружки — и поговорить не о чем, кроме как о семье. Рассказ об охоте с луком будет приятным исключением.

Олень появились неожиданно. Лай собак слышался вдалеке, я думал, придется ждать еще не меньше получаса, когда увидел, как на поляну выскочил крупный самец с ветвистыми рогами. Одиночка. Весь в меня. Он остановился, окинул взглядом местность, но нас не заметил и не учуял, потому что мы были от него с наветренной стороны. Со странной, тяжелой грациозностью устремился он дальше, держась центра поляны.

Я ждал, когда он приблизятся, готовый начать стрельбу в любой момент. Расстояние сократилось метров до восьмидесяти, когда олень заметил нас. Я привычно натягиваю тугую тетиву, краем глаза считываю пометки на стреле. Она немного забирает вправо. На автомате просчитываю упреждение и отпускаю тетиву, которая громко шлепает по кожаному наручу. Доставая на ощупь следующую стрелу, смотрю, как первая сближается с целью. Кажется, что не олень, перемещаясь вперед, выходит на нее, а стрела подворачивает, чтобы попасть точно в цель. Она вонзается в правый бок, сразу за лопаткой, влезает по самое оперение. Если попала в сердце, олень через несколько секунд упадет. Если нет, пробежит немного, пока легкие не наполнятся кровью. Олень пошатнулся на скаку, но продолжил движение, сделал еще несколько шагов, пока не подогнулись передние ноги. Он ткнулся мордой и длинными рогами в снег, но сразу же попробовал встать. Сил хватило выпрямить передние ноги. Затем пошатнулся и упал на левый бок, мелко задергав задними ногами.

— Ты убил его! — радостно завопила Серафина и добавила слова, ради которых и напросилась на охоту: — Какой ты меткий стрелок!

В отличие от меня, она не читала Карнеги, но действует точно по его советам. Был бы я обычным средневековым рыцарем, возгордился бы непомерно. Однако я — человек из будущего, поэтому лишь изображаю разбухшую гордыню. Незачем обижать ребенка умничаньем. Пусть думает, что делает мне приятно.

Минут через десять появилось с полсотни кабанов. Было ли это одно стадо или собаки согнали в кучу несколько — не знаю. Впереди летел крупный черный секач с длинными белыми клыками. Ноги у него короткие, из-за чего казалось, что скользит черным брюхом по белому снегу. За ним следовало с десяток кабанов помельче и свиньи и подсвинки, которые были еще меньше и светлее. У кабанов со зрением проблемы, больше на обоняние надеются. Нас они не заметили и не учуяли, даже когда приблизились метров на пятьдесят. Я выпустил в секача две стрелы, но он упорно продолжал бежать вперед. Остальных кабанов и несколько подсвинков подстрелили из арбалетов сопровождавшие нас рыцари и оруженосцы. Олень — только для жениха, а кабанов могли стрелять все. За секачом, который, пятная алой кровью белый снег, продолжал бежать вперед, я погнался вместе с Серафиной. Невеста держалась справа от меня и немного позади. Секач то ли почуял погоню и решил сразиться с нами, то ли ослаб от потери крови, но остановился, пропустил мимо себя оставшихся в живых самок, а потом развернулся мордой к нам. Покачиваясь, он стоял на месте. Темный пятачок двигался, будто кабан шептал молитву или проклятия. Третья моя стрела вонзилась в голову и влезла всего сантиметров на десять. Секач взвизгнул пронзительно и высоко, как-то даже несолидно для своей комплекции, а потом затряс головой, пытаясь избавиться от стрелы. Крупные алые капли крови разлетались в разные стороны, пятная чистый снег. Продолжалось это недолго. Кабан вдруг лег животом на снег и замер неподвижно. В этот момент к нему подбежали несколько собак и начали, глухо рыча, слизывать еще теплую кровь.

— Вот и заготовили мяса для свадебного стола! — радостно произнесла Серафина.

Кому что, а курке — просо.

В комнате, которую мне выделили в замке, горят три восковые свечи в бронзовом подсвечнике, напоминающем гарпун. Они наполняют воздух сладким, медовым ароматом. На деревянном помосте, к которому ведут две высокие ступеньки, стоит широкая кровать с сине-красным балдахином, распахнутым спереди. На кровати три большие темно-синие подушки с золотыми лилиями. Хотел бы я знать, кому предназначается третья?! Зато одеяло одно, беличье, тяжелое, мягкое и теплое, без пододеяльника. В «ногах» на широкой полке стоит масляный светильник в виде лягушки и с еле живым огоньком. Я сажусь на кровать, смотрю на Серафину, которая стоит посреди комнаты, одетая в пять слоев длинной одежды, причем верхние два из плотной ткани, украшенной золотым шитьем. Удивляюсь терпению и выносливости своей теперь уже жены, которая целый день таскала на себе эту тяжесть. Когда она ходила, поворачивалась, наклонялась, то движениями напоминала робота. Мне кажется, что мои доспехи и то легче. На лице Серафины счастливая улыбка, за которой прячутся стыдливость и жертвенность. Наверное, ждет, что сейчас наброшусь на нее и начну удовлетворять собственные желания. Только вот желание у меня другое — полежать спокойно хотя бы полчаса. Столько раз уже женился, а все равно этот процесс не стал мне не только приятнее, но и привычнее. К концу процедуры бракосочетания чувствую себя выжатым лимоном. В жестоком бою так не выматываюсь. Но отдыхать нельзя. У девушки один из самых важных моментов в жизни. Она не виновата, что я выбрал ее умом, а не сердцем. Ловлю себя на мысли, что становлюсь совсем уже западноевропейцем, даже женюсь по расчету. Впрочем, Серафина мне нравится. Не будь у меня столько жизней за плечами, наверное, влюбился бы в нее.

— Подойди, — подзываю ее.

Серафина становится на нижнюю ступеньку. Теперь голова ее немного выше моей. Я начинаю расстегивать маленькие выпуклые золотые пуговки на ее одежде. Петельки узкие, нерасхоженные, пуговицы проходят туго. Серафина возится с другими. Это помогает ей справиться с напряжением. В отличие от меня, старого, бывалого циника, для нее все внове, романтично и немного страшно. Когда ее пальцы случайно сталкиваются с моими, сразу одергивает, словно обожглась. Я швыряю ее одежду на большой сундук с плоской крышкой, покрашенный в черный цвет. Нижняя белая рубашка у Серафины из льна с золотой вышивкой вокруг выреза и по краям рукавов и подола. Ткань пропиталась запахом ее тела. Соски набухли то ли от возбуждения, то ли от холода, выпирают. Я нежно провожу правой рукой по левой груди, легонько сжимаю ее, сдавливая между указательным и средним пальцами упругий сосок.

Серафина глубоко вздыхает и задерживает дыхание. Я слышу, как часто бьется ее сердце под моей рукой.

— Разувайся и ложись, — говорю я, встаю, отхожу к сундуку и начинаю раздеваться сам.

Слышу, как за моей спиной Серафина сбрасывает на пол кожаные башмачки, вышитые красными нитками в виде мелких крестиков, стягивает с себя рубашку и прячет под подушку. Может быть, третья подушка для хранения под ней рубашек?! Я свою оставляю на сундуке.

Задуваю свечи. Фитили еще тлеют какое-то время, источая медовый аромат и напоминая дракона с тремя одноглазыми головами. Теперь огонек масляного светильника кажется выше и ярче. Серафина неотрывно смотрит на него, хотя, как догадываюсь, с большим интересом она бы посмотрела на голое тело мужа. Но девушке положено быть стыдливой. Льняная простыня холодит мое тело, придавая ему бодрости. Еще больше бодрит теплое и напряженное тело жены. Когда я кладу ладонь на ее гладкий живот, Серафина напрягается сильнее. Мне трудно поверить, что она выросла во Франции. Мешает опыт из будущего, когда француженки превратятся в нимфоманок с калькулятором в самом неожиданном месте. Пока что для многих француженок секс — это малоприятная, а то и вовсе неприятная обязанность, а не главное удовольствие.