Чтение онлайн

– Ничего себе командир, - говорю я Сашке, - сам напился и нам позволил.

– Молчи ты...
– говорит Сашка.

– Берись-ка за лопаты,- говорит Карпов.

– Всем надо браться, - усмехаюсь я.

Сашка и Федосеев смотрят на меня.

– А я тоже берусь, - спокойно говорит Карпов.
– Вот и у меня лопата есть.

А семеро лежат неподвижно, как будто их это не касается. Мы роем молча. Час или два. Земля поддается с трудом. Но она поддается. Сейчас мы будем хоронить убитых. Как я на них посмотрю?

– Да погаси ты фонарь, - говорит Карпов.

Егоров гасит фонарь. Но ничего не меняется. Он ведь почти и не светил совсем. И что это Карпову вздумалось фонарь гасить?

Яма получилась глубокая. И вот тот, первый, солдат лезет в нее.

– Ну, давай, Егоров, - говорит он. И я понимаю, что это значит. А Егоров делает нам знак, и мы идем за ним. Неужели мне сейчас брать мертвых руками и тащить их к могиле? Сашка и Егоров берут первого. Несут. Федосеев нагибается ко второму. Карпов смотрит на меня. А почему бы мне и не взять? Возьму за ноги.

Это ведь не голова. Я должен взять. Именно я. Не Карпов, а я. Я беру убитого за ноги. Мы несем.

– Осторожно, ребятки, - говорит из ямы первый солдат, - не уроните.

– Никак Леня, - говорит Егоров, проходя мимо.

– Это наш Леня, - говорит первый солдат, - давайте его сюда.

Он принимает у нас тело Лени и бережно укладывает его.

Потом мы приносим еще одного, еще одного.

– Салтыкова сверху. Он молодой был, - говорит первый солдат, - ему лежать легче будет.

– А ты помолчать не можешь?
– спрашивает Карпов.

– А им ведь не обидно это, товарищ младший лейтенант, - говорит солдат, - а помолчать я могу, конечно.

Мы укладываем всех. Аккуратно. Они лежат в шинелях. Они лежат в сапогах. У всех новые сапоги. Мы молча орудуем лопатами. Мы делаем все, что нужно. Все, что нужно. Вот уже и сапоги скрылись под слоем земли. И на холмике лежит каска. А чья - неизвестно.

...Мы снова едем туда. На выстрелы. Мы молчим.

...А кто считал, сколько раз мы уже позицию меняем? Кто считал? А сколько я поросят передал заряжающему нашему Сашке Золотареву? А как у меня руки болят...

Мы ведь не просто позицию меняем: лишь бы переменить. Мы вперед идем. Моздок уже за спиной где-то. Давай, давай! Теперь-то я уже наверняка ложку достану.

Хорошую, новенькую ложку буду иметь. А вот бой кончится, выдаст старшина мне сапоги... Это когда кончится. А когда он кончится?.. Все кланяется Коля Гринченко. Он припадает к прицелу. Выгибается весь. Он ведь длинный.

– Взво-о-од!..
– кричит Карпов. Он взмахивает веточкой. Он стоит бледный такой.
– Огонь!

Сашка Золотарев сбросил с себя шинель. Ватник распахнул. Губы белые. Он только закидывает мины в ствол, только закидывает. И ахает каждый раз. И миномет ахает.

Сквозь залпы и крики слышно, как в немецком расположении начинает похрюкивать "ванюша". И где-то за батареей нашей ложатся его страшные мины.

– Как бы не накрыл, - говорит Шонгин. Он даже кричит: - Накроет, и все тогда!

– Отбой!
– кричит Карпов.

– Слава богу, - жалобно смеется Сашка, - руки оторвались. Заменить-то нечем.

Приходят из укрытия "ЗИСы". Цепляем минометы. И снова хрюканье "ванюши", и шуршание мин над головой, и визг их где-то за спиной. Пронесло. Опять пронесло.

Как противна беспомощность собственная. Что я, кролик? Почему я должен ждать, когда меня стукнет? Почему ничего от меня не зависит? Стою себе на ровном месте, и вдруг - на тебе... Лучше в пехоту, лучше в пехоту... Там хоть пошел в атаку, а-а-а-а-а!.. И уж кто кого... и никакого страха - вот он враг. А тут по тебе бьют, а ты крестишься: авось да авось... Вот опять. Похрюки-вает "ванюша" все настойчивей, упрямей. Все чаще ложатся мины, все ближе. Истошно кричат наши "ЗИСы", выкарабкиваются из зоны огня... Скорей же, черт!

И снова похрюкиванье. Мирное такое. Раз и еще раз. И вой...

– Ложись!

Шонгин сзади кружится на одном месте.

– Грибы собираете?
– кричит Карпов.

– Обмотка...

И он кружится, кружится, ловит свою обмотку, словно котенок с клубком играет.

В бок мне ударяет чем-то. Конец?.. Слышно, бегут. Это ко мне. Нет, мимо. Жив я!

Мамочка моя милая... жив... Снова жив... Я жив... я еще жив... у меня во рту земля, а я жив... Это не меня убили...

Все бегут мимо меня. Встаю. Все цело. Мамочка моя милая... все цело. Там недалеко Шонгин лежит. И Сашка стоит над ним. Он держится рукой за подбородок, а рука у него трясется. Это не Шонгин лежит, это остатки его шинели... Где же Шонгин-то? Ничего не поймешь. Вот его котелок, автомат... ложка! Лучше не смотреть, лучше не смотреть.

– Прямое попадание, - говорит кто-то.

Коля берет меня на плечи. Ведет. И я иду.

– Землю-то выплюнь, - говорит он, - подавишься.

Мы идем к машинам. Они уже трогаются. Возле Шонгина осталось несколько человек.

– Давай, давай, - подсаживает меня Коля.

– Все целы?
– спрашивает Карпов.

– Остальные все, - говорит Коля.

...К вечеру въезжаем в какой-то населенный пункт. И останавливаемся. Неужели все? Неужели спать? Подходит кухня. В животе пусто, а есть не хочется.

Мы сидим втроем на каком-то бревне. Я отхлебываю суп прямо из котелка.

– Фрицы сопротивляются, - говорит Сашка.

– Теперь уже пошло, - говорит Коля.

– Теперь наши стали и днем летать, - говорю я.

– А голова-то у тебя цела?
– спрашивает Коля.

– У него голова как котел. Все выдержит, - говорит Сашка. Он смеется.

Тихонечко. Про себя.

– Жалко Шонгина, - говорю я.

Мы молча доедаем суп.

– А тебе без ложки-то легче, - говорит Коля, - хлебнул пару раз - и все. А тут пока его зачерпнешь, да пока ко рту поднесешь, да половину прольешь...

– А я тут ложки видел немецкие, - говорит Сашка, - новенькие. Валяются. Надо бы тебе принести их.

И он встает и отправляется искать ложки. Будет и у меня ложка! Правда, немецкая. Да какая разница... Сколько я без ложки прожил! Теперь зато с ложкой буду.

Ложки и в самом деле хорошие. Алюминиевые. Целая связка.

– Они мытые, - говорит Сашка, - фрицы чистоту любят. Выбирай любую.

Ложки лежат в моих руках.

– Они мытые, - говорит Сашка.

Ложек много. Выбирай любую. После еды ее нужно старательно вылизать и сунуть в карман поглубже. А немец тоже ее вылизывал. У него, наверное, были толстые мокрые губы. И когда он вылизывал свою ложку, глаза выпучивал...