Чтение онлайн

— Чего ты хочешь, Адам? — обхватила его лицо. Пусть смотрит и видит мои глаза, прежде чем ответить.

— Тебя.

— Сегодня?

— И сегодня, и завтра, через месяц, год… — гладил мое бедро через тонкую ткань комбинезона. Он взял мою руку и приложил к горячей груди, где билось его сердце. Рубашка расстегнута достаточно, чтобы я ощутила все, что могло подарить почти невинное касание. Только меня обжигало даже от мысли, что мы снова можем оказаться в обнаженных объятиях.

— В качестве кого? — тихо спросила. Я больше не в том положении, чтобы идти в будущее без ясной перспективы. Я должна знать, что не разменная монета до следующей удачной партии.

— Женщины, которая мне нужна… — обхватил меня нетерпеливо и потерся, вжал в себя, выдохнул болезненно-сладко. Это приятно: Саша-Олененок удовлетворилась бы этим ответом. Но мне его бесконечно мало.

— Это не то, — грустно улыбнулась и убрала его руки. — Пойду спать, — поднялась с колен.

— В смысле? — Сафаров настолько ошарашен и возбужден, что не понял, как дал мне подняться. Он мотнул головой и взглянул чуть более осознанно: — Что ты хочешь услышать? Скажи прямо.

— Да ничего, собственно, — шагнула к парадной двери. Надеюсь, все уже точно спят.

— Саша, — Адам накрыл мою руку, когда потянула за ручку дверь, — я люблю тебя. Ты же знаешь. Не можешь не знать!

Ах, какая новость! Я, значит, должна чувствовать и верить, даже когда поступки говорят об обратном!

— Наверное, ты бросил меня и женился на другой из-за большой и чистой любви ко мне?! — дернула дверь и вошла в тускло освещенный коридор. Тихо, только зарождающаяся злость и досада звенели оглушительно. Прошлое, не высказанное, болючее, оно, как старый шрам или неправильно сросшаяся кость, ныло и уродовало, когда особенно грустно.

— Да какая разница! — расслабленная леность ушла в закат. Адам вспыхнул кавказским факелом. — Тебе не понять, почему я так сделал. Это мужское!

— Да что ты! — резко развернулась, хлестнув тугим хвостом по мощной груди. — Вот и оставайся со своим мужским, пусть оно тебя ночью греет! — попыталась уйти. Не дал!

— Да что же тебе еще нужно, женщина?! Я люблю тебя! Мало, что ли?! — рычал мне в лицо. — Давай поженимся, если хочешь!

Я хочу! А он мне с барского плеча!

— Перестань! — шипела, отталкивая его. — По нашему договору приставания и рукоприкладство — нарушение контракта. Я могу уйти.

— Я тебя не отпущу. Ты и Тим будете жить здесь! — Это кто сказал?!

— Это я сказал!

— Завтра посмотрим!

— Запру тебя и не отпущу никуда! — включил горца.

— Завтра же с сыном меня здесь не будет! — крикнула в сердцах. Ответом мне был детский плач и быстрые шаги. Мы с Сафаровым вместе застыли. Сабина плакала, быстро спускаясь по лестнице. Я первая бросилась и успела подхватить ее, опасаясь, что ножка снова подвернется. Если бы… Не простила бы себе никогда.

Мы, взрослые, забылись и потерялись во времени и пространстве. Мы не просто жили в одном доме. С нами жили дети, а они всегда слышат то, что для их ушей не предназначалось.

Сабина как всегда была с ручкой и блокнотом с единорожкой. Она быстро в темноте писала: много и хаотично, затем протянула мне:

Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи…

Практически бесконечно. Я обняла ее крепко и взглянула на ее отца. Адам был подавлен и смущен.

— Я не уйду, — пообещала его дочери. — Не уйду… — это обещание, которое нельзя давать, но я дала…

Утром открыв глаза, я нашла на полу у двери явно просунутую через зазор записку. Почерк исключительно врачебный: летящий, размашистый и практически не читаемый.

Саша, прости. Я не должен был так себя вести и давить на тебя. Я все понял. Больше ни словом, ни делом не обижу. Пальцем не трону. Не бойся оставаться.

За грубость тоже прости. Я женился, потому что дал слово и слишком боялся быть не мужиком, чтобы забрать его. Если ты хочешь узнать про мой брак, спроси, и я отвечу. Буду ждать.

Подпись тоже была, и она абсолютно неоднозначная: твой Адам…

Адам

Дочка жалась ко мне, положив голову на плечо, и тихо всхлипывала: я напугал Саби своими криками, а Саша — угрозой, что уйдет вместе с сыном. Испугался ли я? Да, но не отпустил бы их! Просто не смог! Дом ожил от улыбки моего Олененка, а смех Тимоши осчастливил всех, никто не остался равнодушным.

— Давай спать, — убрал легкий плед и положил дочь на простынь. Она потянулась к светильнику в виде глобуса и зажгла свет, затем что-то написала и передала мне блокнот.

Саша нас не бросит?

Я поцеловал Сабину в лоб и покачал головой. Нет, и если для этого нужно оставить ее в покое — сделаю. Не хочу, но нужно. Саша не готова и не факт, что будет готова. Она слишком обижена.

Папочка, ты любишь Сашечку?

Я сглотнул. Не ожидал такого вопроса. Я не хотел лгать, но очень боялся, что правда может обидеть Саби.

— Люблю, малышка. Очень люблю, — и замер, ожидая реакции. По-сыновьи я говорил «люблю» матери, по-отечески любил дочь, и только одна женщина слышала от меня, как от мужчины, признание — Саша. Это было семь лет назад, и сейчас моя любовь не уменьшилась ни на день. Я думал, прошло, а на самом деле просто забылось: разум пожалел меня, чтобы не было настолько больно.

Дочка прытко вскочила и побежала к шкафу с рисунками, достала альбом, листала упорно, искала что-то, затем показала мне: лист, на котором изобразила принца с темными волосами и принцессу-блондинку — они держались за руки, а между ними красное сердечко.

Я улыбнулся и снова уложил Сабину:

— Спи, а это, — рисунок взял себе, — пока наш секрет…

Ночь не спал вообще и плевать, что на работу утром: у меня сложная неделя перед юбилеем отца — от выбора подарка до проверки из Министерства. С утра не придумал ничего лучше, чем написать записку для Саши.

— Ну и почерк! — пытался разобрать собственные каракули. Чем выше должность, тем хуже с каллиграфией. Легче скальпелем работать, чем ручкой. — Хотя бы без ошибок, — проговорил, хмурясь и проверяя, чтобы точно. Саша отличница: застыдит и вообще пошлет меня овец пасти. Я не буду больше нарушать ее личное пространство, но буду ждать, когда она нарушит мое.

Два дня мы с Александрой осторожно общались: исключительно официально и не переходя черту. Мне время не нужно — я точно определил, чего хочу и что, а точнее кто, мне необходим для счастья. Саша всегда была моим счастьем, но я променял его на мужскую честь. Наверное, это хоть что-то говорило о силе моего слова, только сила эта не обнимет холодной ночью, не согреет заледеневшие руки и не разбудит горячим поцелуем. Это могла сделать только любимая женщина. А любимая у меня одна — мой ласковый Олененок и бескомпромиссная Александра, и все это — одна Саша Лисицына.