Чтение онлайн

Гарвард, как и все элитные школы, самостоятельно не управляет большей частью этих денег: появляется какой-нибудь крутой парень с рынка прямых инвестиций, убеждает инвестировать в его фонд, и Гарвард дарит ему 100 миллионов. Он вкладывает их в новые предприятия или покупает компании, но так или иначе оценивает результаты на основе модели, и Гарвард доверяет его цифрам. Затем управляющий фонда испытывает искушение приподнять эти оценки, как это и сделали Fannie Mae и Citibank, да, впрочем, и все, кто использовал оценку на основе моделей. А Гарвард любит с гордостью принимать такие цифры.

И все они на бычьем рынке думали, что делают кучу денег. Они тратили, повышали зарплату сотрудникам. Гарвард даже купил большие участки земли в Бостоне, как и Йель. Они считали, что деньги есть, пора расширяться, можно быть щедрыми. А потом наружу выплыла правда, финансовый кризис, и многие из них стали залезать в долги – продавать облигации, спекулируя своими престижными названиями и оценками ААА, а рынок на это купился.

Сейчас некоторые университеты впервые в истории оказались в долгах. У них есть обязательства, по которым надо платить. В то же время многие управляющие активами покупали с маржей, увеличивая активы в долг, и это классический пример того, как компании и организации создают себе проблемы. Они берут в долг, и им говорят, что никаких проблем нет. Потом дела начинают идти плохо, потом еще хуже, и становится ясно, что теперь так будет всегда, что это серьезная проблема. И особенно для академических учреждений: они не могут урезать траты, ведь у них есть профсоюзы и преподаватели на тенуре.

Есть еще и обязательства, не входящие непосредственно в балансовую ведомость. Одно из самых абсурдных обязывает заведение платить за обучение в колледже детей любого сотрудника – не только профессора, – проработавшего в университете десять лет. Таким образом, сотрудник с тремя-четырьмя детьми – это будущие обязательства на миллион долларов. Инвестиционная деятельность может потребовать непрерывного потока расходов, который не найдет отражения в балансовом отчете: хорошо, если дела идут на лад, но когда администраторам требуются деньги и наступают черные дни, возникают проблемы. И подобных обязательств у каждого колледжа миллионы.

Некоторые руководители финансовых отделов этих университетов не отличаются особым умом. Такая же ситуация и в других фондах, например пенсионных. Многие государственные и муниципальные пенсионные программы давно банкроты. На следующем медвежьем рынке, когда он наступит (а наступит он явно скоро), все зайдет еще дальше. Мир будет в шоке, когда Гарвардский университет, Принстон или Стэнфорд обанкротятся, когда эти учреждения, существующие десятилетия, порой даже столетия, обнаружат, насколько все плохо у них с финансами.

Когда в 2008–2009 году случился большой кризис, учебные заведения столкнулись с необходимостью сокращения расходов. Раньше они просто брали, например, 5 % из фонда. Но внезапно в результате кризиса капитал фонда из 40-миллионного превращается в 24-миллионный и руководство начинает искать, на чем бы сэкономить. Но ведь они уже увеличили минимальные расходы, включили постоянные задолженности в балансовые отчеты, в результате чего погрязли в проблемах, и теперь могут только наделать еще больше долгов, потому что считают, что рынок вот-вот повернет вспять. Они уговаривают сами себя: у нас талантливые менеджеры, и они убеждают нас, что все будет в порядке.

Мы проходили это несколько раз. Все развивается по нисходящей спирали, и когда люди спохватываются, то бывает слишком поздно, как в случае с Lehman Brothers и Bear Stearns. Одно из преимуществ здесь, разумеется, состоит в том, что мы можем наконец-то разделаться с тенурой. Кроме того, поднимутся азиатские университеты, которые пока не испытывают таких проблем, как огромные зарплаты, огромные обязательства перед профсоюзами и по тенуре.

Один из наиболее характерных аспектов американского университетского образования переживет даже схлопывание нынешнего пузыря. Я говорю о возможности уехать из дома и учиться среди сотен и тысяч других молодых людей в возрасте от 18 до 22 лет. Спортивные команды, дискуссионные клубы, социализация – все это устоит, даже если большая часть университетской жизни будет проходить за компьютером в общежитии. Может быть, сохранятся даже лекционные аудитории, но лекции будут транслироваться через спутник. Библиотеки же исчезнут или будут переоборудованы под теннисные корты.

«Созидательное разрушение», вызванное развитием технологий в сочетании с абсурдной и неприемлемой финансовой структурой, даст жизнь совершенно новым способам и центрам образования, как мы уже видели в истории. Всеми давно забыты названия великих некогда университетов в Марокко, Тимбукту, Португалии, Италии, Азии… и этот список можно продолжать.

ПОКА я преподавал в Колумбийском университете, я получил от китайского правительства разрешение проехать на мотоцикле по территории Китая, что и сделал в 1988 году. Это нашло отражение в эпизоде документального сериала Travels («Путешествия») компании PBS под названием The Long Ride («Долгий путь»). После Китая я проехал пять тысяч миль по Пакистану и Индии.

Вернувшись домой из этого трехмесячного приключения, я получил от декана Колумбийской школы бизнеса предложение. Он заявлял, что предложение впечатляющее и от него невозможно отказаться. Я же понятия не имел, что такого университет мог бы мне предложить, чтобы я хотя бы заинтересовался.

– Мы собираемся, – сказал он, – сделать тебя ординарным профессором.

На Морнингсайд-Хайтс [16] и в кампусах колледжей это звучало громко. Академики проводят исследования, интригуют, спорят друг с другом, проводят всю жизнь в поисках возможности стать ординарным профессором. Мне вспомнилось наблюдение, которое последовательно приписывалось самым разным людям и восходит, в несколько другой форме, еще к Вудро Вильсону, но полную завершенность оно приобрело в законе Сейра (профессора политологии Колумбийского университета): «Борьба в академических кругах такая жестокая потому, что ставки слишком низкие».

Я занял предложенное место, но работал в университете всего год. Только я начал преподавать, как получил известие из Москвы: мне разрешили пробег по СССР. Теперь совершить кругосветное путешествие было возможно. Этого я и ждал, ради этого и работал почти десять лет.

Мне понравилось время, проведенное в Колумбийском университете. Вне колледжа я был очень занят и не так уж много вращался в преподавательской среде, зато тратил довольно много времени на то, чтобы помочь студентам вне аудиторных стен. Параллельно с преподаванием я вел на телевидении шоу «Погоня за прибылью с Джимом Роджерсом» на канале Financial News Network, где пять дней в неделю беседовал с гостями. FNN был первым каналом такого направления. Впоследствии его купила CNBC, что дало этой компании, по меньшей мере временно, монополию в данной отрасли.

Несколькими годами позже я был одним из ведущих передачи CNBC под названием «Мой портфель» вместе с финансовым журналистом Биллом Гриффитом. Это был все еще ранний этап эволюции финансовых телепрограмм, как, кстати, и в эволюции мобильных телефонов. Мы с Биллом вели передачу в прямом эфире, отвечали на звонки и давали комментарии, и однажды оба услышали, как раздался другой телефонный звонок.

– Это твой мобильный, – догадался Билл.

Я и не подумал отключить свой сотовый или, что было бы еще умнее, оставить его в гримерке перед выходом на сцену. Если этого недостаточно, чтобы понять, насколько малокомпетентным ведущим я был, то я добавлю, что я еще и ответил на звонок. Да, в прямом эфире.

Это была моя мама: она звонила просто узнать, как дела.

– Я только хотела проверить: ты же вроде болел.

Я сказал только:

– Мама, я сейчас не могу говорить, я сижу в телевизоре!

Да уж, я был великим тележурналистом!

Директор шоу, который был намного разумнее меня, быстро дал рекламу. Мне до сих пор припоминают эту историю…

ТОЛЬКО НА СВОЕМ пятом мотоцикле – BMW R100RT с объемом двигателя 1000 кубов, я сумел наконец осуществить свою мечту и отправиться в кругосветное путешествие. Когда русские прислали разрешение, я оставил работу и в университете, и на телевидении и вместе со своей девушкой Табитой Эстабрук, у которой был собственный BMW, собрался в путь летом 1990 года.