Буря в стакане
Шрифт:
– Хэй, - осторожно позвал он тощего старика, сидевшего в камере напротив. Тот искоса взглянул на юношу, но ничего не ответил. Молчун знал, что его будут игнорировать, но это был его последний шанс, а потому он продолжил окликать заключённого, пока тот не решил отползти к дальней стене. Завидев, что старик вот-вот отодвинется, узник ухмыльнулся. – Я доложу страже о ваших планах побега.
Игнорировать это было уже невозможно, узник метнул в него яростный взгляд и вцепился костлявыми пальцами в прутья, натужно засипев:
– Мало того, что уже сделал, ещё и поклеп наведёшь? – не сдержавшись, он смачно сплюнул в сторону Молчуна. – Сучий ты сын…
– Ишь, как завёлся, - фыркнул юноша. – Мне много ж не надо. Поможешь, в долгу не останусь, не поможешь, та же песня будет, разве что в траурных тонах. Ну, так?
– И чего тебе?
– Хочу знать, как вы договариваетесь об участии в боях.
Старик посмотрел на Молчуна с насмешкой и криво улыбнулся. Подпольные бои тут были не редкостью – местная развлекаловка для стражников. А так как за это ещё и платили едой, заключённые вызывались сами, едва не выстраиваясь в очередь. Умрут, так что ж, зато больше никаких мучений. Но победа означала возможность продержаться лишний месяц – а вдруг что-то изменится, и свобода распахнёт к себе двери?
– Никак, хочешь записаться? Хотелось бы видеть, как тебе шею свернут, да только тебя не выпустят. Стража не даст тебе и ломтя лишнего, не приведи господь, окрепнешь, чёрт тебя знает.
Молчун сполз по решётке и уткнулся в неё лбом, обдумывая сложившееся положение.
– А как насчёт сделки? – увидев в глазах старика любопытство, он быстро заговорил дальше. – Вы можете бороться, вас выпускают. Мне нужно подкопить лишь немного сил, и тогда я смогу освободиться. Ты же понимаешь, что это означает? Я вытащу нас отсюда…
Старик захохотал, прерываясь на кашель, и отодвинулся в дальнюю часть камеры. Просить было бессмысленно, заключённые не станут рисковать своими шкурами ради него, ради мнимого обещания свободы. Молчун отвёл взгляд и уткнулся затылком в стену, чувствуя, как с насмешкой наблюдает за ним неизвестный.
***
Саму по себе столицу нельзя назвать обычной. Лока похож на сахарный пряник, весь белый и сверкающий. Чистые улицы, разделённые узкими аллеями и газонами с цветами, за которыми следили многочисленные садовники. Одно и двухэтажные домики, тоже белые, с красивыми узорами на стенах, они почти не отличались друг от друга. Каждый дом огорожен невысоким деревянным заборчиком, обозначающим личную территорию своего владельца.
Люди жили здесь не сказать, чтобы счастливо, но и не печально – как все. Крестьяне работали на полях и в садах, расположившихся за чертой города. Каждое утро можно видеть толпы людей, выходящих за ворота и устремляющихся кто в леса, кто в поля, а кто и в сады. Торговцы шумно спорили на рыночных площадях, наперебой расхваливали товар, споря за качество. Стража медленно ходила по улицам, бдительно следя, чтобы порядок и спокойствие не были нарушены. Зачастую можно встретить путешественников, пришедших посмотреть на огромную столицу.
Но прекрасней всего именно Верхний город. В нём никогда не было суеты. В просторных парках, с узкими, выложенными камнями аллеями, пели птицы и расцветали редкие цветы, завезённые из дальних земель. Перед дворцом раскинулся очаровательный парк с подстриженными деревьями и кустами, он больше напоминал произведение искусства. Заботливо выращенные кусты умелые садовники превратили в мифических существ. Здесь были и грифоны, и единороги, и даже драконы с раскинувшимися крыльями. В расположившемся перед парком пруду, окружённом изгородью из кустов мирта, среди кувшинок плавали лебеди. Чуть дальше – дворец, большой и красивый, под стать городу.
И попасть в Верхний город невозможно, по крайней мере, так считало подавляющее большинство. Кайл к ним определённо не относился. Он сильно удивил меня, назвав в своём плане место, о котором многие даже и не вспоминают – канализацию.
Претерпеть довелось многое. Дивные ароматы испражнений, из-за которых казалось, что я не дойду даже до выхода из этого адского места. Подкрадывание к страже и перебежки через аллеи, вкупе с лазаньем по решёткам на окнах, казалось, оставят на моей голове шикарную седину. А затем – ползание по вентиляции, где я совершенно запутался, несмотря на точные инструкции. Чувствовал я себя в этой каменной кишке, как червяк, если не хуже. Закончилось это паническими метаниями по коридорам в облачении рядового, которое висело на мне весьма несуразно, и неминуемо должно было привлечь внимание окружающих, благо, таковых не встретилось.
Кто бы ещё пару недель назад сказал мне, что я буду этим заниматься – поднял бы его на смех.
И всё же, триграмму я нашёл. Она лежала в чёрной коробочке, покоящейся на дне сундука в кабинете капитана отряда Озера Ламбеза на атласной подушечке. По сути - треугольник тремя полосками, верхняя из которых прервана посередине. На гранях выгравированы какие-то до жути сложные символы - подозреваю, Каратели отлично знают каждый завиток и подделать это невозможно, чтобы не ошибиться. Но на деле – символ, способный открывать любые двери перед своим владельцем. Обладая им, попадёшь, куда душа пожелает. Тебя не тронут ни банды, ни стража. Без вопросов пропустят и во дворец, и в самую укреплённую военную крепость. Впервые в истории Кандоры она будет украдена, а воришка даже похвастать этим не сможет.
Оставалось надеяться, капитан не ринется проверять, на месте ли его символика. Впрочем, это уже не моя проблема. Вор сделал своё дело – вор может уходить. И я исчез в тёмной кишке вентиляционного лаза.
***
Альберт хмуро смотрел на приунывшего мальчишку. В последнее время с Жаном творилось что-то неладное. То он напрочь игнорирует гостя, даже больше – открыто тому хамит! – то внезапно начинает проявлять к нему какой-то нездоровый интерес. Кто такой, откуда взялся, чем занимается, кто ещё о нём слышал. В сущности, только с появлением этих вопросов толстяк осознал, что ничего о седом юноше толком и не знает. И это его обеспокоило. Ко всему, как-то уж слишком быстро эта парочка спелась. Кайл зачастил с визитами, Жан, в свою очередь, зачастил с отсутствием. И вот – последние две недели первого не видно, а второй в глубокой и непроглядной печали. Есть, над чем поразмыслить.
– Чего расселся, работы нет, что ли?
– Пока нет, - угрюмо ответил Жан и бухнулся головой в стол. – Расскажи о чём-нибудь, а?
– Лучше ты скажи, что у тебя происходит.
– Ничего. Тишь да гладь.
Толстяк недоверчиво хмыкнул и заговорил непринуждённо, стараясь держать себя в руках:
– Я тут вспомнил, что видел, как ты Кайлу что-то передавал недели две тому назад… – он взглянул краем глаза на сына и заметил, как тот дёрнулся, выдавая себя. И тут же сорвался. Протянув руку, схватил Жана за ухо и тряхнул пару раз для верности. – А ну, признавайся, что это вы удумали?!
– Больно! – завопил мальчишка, вырываясь из цепкого захвата. – Говорю же, ничего важного!
– И почему я не верю? – вздохнул Альберт, разжимая пальцы. Поворчав немного, он успокоился и посмотрел на сына уже без былого раздражения.
– И что тебе рассказать?
– О войне, - мальчишка уселся и положил голову на руки, посматривая снизу вверх, как щенок.
– Ну, ладно… – пробормотал он, нахмурившись.
Вспоминать о своём прошлом ему нравилось, но рассказывать он любил только о бытности солдата, о самой же войне думать было тяжело. Слишком много было потерь. Слишком страшными были те годы. И слишком много вопросов ещё осталось без ответа.