Чтение онлайн

– Я не умею писать…

– Что? – мужчина уставился на него с непониманием.

– Да и читать, кстати говоря…

– Господь Всемогущий! Надеюсь, мои деяния зачтутся на Высшем суде! На сегодня свободен, но с завтрашнего дня придётся здорово напрячься, чтобы освоить чтение и письменность хотя бы на начальном уровне. В противном случае вылетишь из академии, не успев начать обучение.

***

Когда мальчишка вернулся, на улице уже совсем стемнело. И без того взволнованный поведением сына Альберт встретил его с подозрением – столь широкая улыбка сияла на лице Жана. Впервые за последние несколько недель он был в прекрасном расположении духа. Глядя, как парень безуспешно пытается сохранить серьезное лицо, толстяк вздохнул.

– Рассказывай.

– Меня зачислят в Хельс! – раздался возглас, и наступила тишина. Гнетущее такое молчание.

– Что? – спустя долгую паузу спросил Альберт.

– Я поступаю в военную академию!

– С какой это радости? – с ещё большим подозрением сощурился толстяк.

– Кайл познакомил меня с одним из преподавателей. Тот и предложил помощь.

– Это связано с той вещью, которую ты ему передал?

– Ничего я ему не передавал! – мгновенно ощетинился Жан, всем своим видом пытаясь показать, что говорит правду, но алеющие уши доказывали обратное с куда большим успехом.

– Что-то опасное?

– Нисколько.

Альберт только качнул головой, он видел, мальчишка и сам не верит в свои слова, но спорить было бессмысленно. Сейчас Жан упрётся, как баран, и с пеной примется у рта доказывать свою точку зрения, пока толстяк не устанет его допрашивать. Уж в чём-чём, а в ослином упрямстве парню нет равных. Ко всему прочему его сын обладал весьма непосредственным взглядом на жизнь, зачастую повторяя: кто не рискует, тот не пьёт дорогое вино, не ходит в парче и вообще неудачник. Посему толстяк лишь махнул рукой, выражая своё согласие.

– А от нас что-нибудь требуется? – озабоченно затараторила Люси. – У нас есть сбережения, но не уверена, что их хватит. Для учёбы ведь столько всего нужно.

Жан пожал плечами и задумчиво поднял взгляд вверх, а затем произнёс:

– Цепеш ничего не говорил об этом.

Альберт вздрогнул. Перед его мысленным взором мгновенно возникла неясная фигура из давнишних воспоминаний, от которых он многие годы пытался избавиться. К чему тревожить лишний раз душу, коли прошлого не вернуть? Но сейчас отмахнуться от видения не удалось. Не слушая, что ещё говорит мальчишка, он тяжело поднялся из-за стола и вышел в коридор, где грузно привалился к стене. Вновь и вновь воскресали в его памяти черты лица, когда-то ненавистного, позже полюбившегося, а затем – изуродованного. Ни тогда, ни теперь толстяк не мог поверить, что тело можно так изувечить, и сделала это не война, не вражеские солдаты и не пожар, а хищник с кривой улыбкой на лице со шрамами. Долгие годы Альберт молился, чтобы их с мальчиком пути никогда не пересеклись.

– Довольно болтать, - прикрикнул он на Жана, заглянув обратно в комнату. – Спать иди.

Недовольно надув губы, парень бросил умоляющий взгляд на Люси, но та лишь слабо улыбнулась, показывая ему, что действительно пока бы лечь спать. Когда мальчишка ушёл, женщина подняла на мужа взгляд, в её глазах легко можно было заметить страх, чуть ли не переходящий в ужас.

– Что, если он узнает? – почти шёпотом спросила она. – Что, если узнает?..

***

Занятия с Цепешем начались с простых вещей. В первый день он усадил меня за стол, протянул книгу и листы бумаги, после чего всучил перо и принялся рассказывать про алфавит.

– Ты должен знать, как пишутся и читаются буквы,- строго сказал он.

Зазубрил я это с лёгкостью, но когда перешли к письму, дело застопорилось. Я неловко макал кончик пера в чернила и старался перенести его к бумаге, но тяжёлые фиолетовые капли срывались с пера и падали на чистую поверхность стола, заставляя преподавателя злобно скрипеть зубами. Около часа я приноравливался лишь к тому, чтобы держать эту тонкую оперённую палочку в пальцах.

– Еще одна капля, и эти чернила окажутся на тебе! – грозно рычал Цепеш, наблюдая, как я, высунув от усердия язык, вырисовываю буквы, одну за другой. Перекосившиеся закорючки, напоминавшие мазню из кривых линий, смотрели с великим укором. Всю ночь потом мне снились бесчисленные орды букв, осаждающих крепость, чьи защитники сбрасывали на них целые котлы чернил, оставляя на земле жуткие бесформенные кляксы.

Время проходило, как на каторге. На улице идеальная погода, светит солнце, жара атакует город, а ты сиди, зарывшись в книги по самую макушку. Даже всегда опрятный аристократ, заходивший проверить, как продвигаются дела, позволял себе расстегнуть пуговицы на рубашке и садился на подоконник. А я и вовсе с трудом боролся с желанием убежать прочь и засесть в прохладной воде. Никакого желания заниматься не было, да и сама идея поступить в Хельс уже казалась не такой радужной. Там всё будет сложнее, не только предметов прибавится, но физическая нагрузка появится в довесок.

С чтением было много проблем. Проводя кучу времени над книгами, я по-прежнему читал по слогам и допускал такие ошибки, что преподаватель мгновенно закипал. Мне и самому начинало казаться, что научить меня этому невозможно. Но ничто не шло ни в какое сравнение с тем, как я писал. Слова выходили настолько кривыми, что Цепеш просто умолял выколоть ему глаза. Признаться честно, в первый раз я даже испугался, восприняв его слова всерьёз. В один момент он просто не выдержал и протянул листы с моей писаниной Кайлу, сопроводив это фразой:

– Я больше не могу, теперь это твоя обязанность.

В тот день я понял причину, по которой Кайл смеялся, когда я начинал читать вслух. Мой почерк он разбирал с огромным трудом, часто останавливался, чтобы уточнить слово, но я и сам плохо разбирался в своем почерке.

– Когда ты прекратишь этот странный шифр!
– воскликнул как-то он. Но иначе не выходило. Пока я писал медленно, ещё что-то получалось, но стоило ускориться под диктовку, и слова превращались в непонятную массу линий.

Так прошло время до самого августа.

***

Из года в год первого числа восьмого месяца года на центральной площади Нижнего города происходило жуткое столпотворение. Студенты громко переговаривались и шутили, слышались взрывы хохота и приветственные возгласы. Первокурсники прощались с родителями, делились впечатлениями, некоторые испуганно жались в стороне и заворожёно смотрели на старших, в чьи обязанности входило сопровождение новеньких в академию. В общем, самая обычная картина первого августовского дня, открывающего учебный год.

Нас выстроили в длинную колонну, и повели в Верхний город. Впервые я прошёл через резную арку мимо застывших гордо солдат. Впервые увидел аллеи дворцового парка при дневном свете. И впервые увидел крепость, которая должна была стать мне домом на ближайшие несколько лет.

Хельс высился среди прочих домов неприступным комплексом башен. Донжон, окружённый множеством мелких построек, соединённых с сердцем замка мостами. Каратели считали, что в этом вся прелесть - в возможности пройти в любую часть академии, не тратя лишнее время на обходы и выходы во двор. Мелкие строения подсобных помещений, кузня, бараки и людские - всё было отделено чертой деревьев и цветов. Башни выделялись на первом плане, соединяя множественные залы, запутанные коридоры, комнаты студентов и преподавателей. В центральной части проводились занятия, а расположившиеся по кругу четыре башни различались только символиками на свисающих флагах. Северная башня принадлежала аристократам. В восточной обитали дети горожан. Западную отвели будущим Карателям. Ну, а южную занимали преподаватели.