Чтение онлайн

Сидя за столом друг против друга, оба воспитанника переписывали пример; но положение тела было неправильное. Приходилось их выпрямлять, бумага у них падала на пол, перья ломались, чернила проливались.

Викторина, в иные дни, работала минуты три хорошо, затем начинала пачкать бумагу и в унынии замирала, глядя в потолок. Виктор вскоре засыпал, развалившись посреди стола.

Может быть, это для них мучительно? Слишком сильное напряжение вредно для юного мозга.

— Остановимся, — сказал Бувар.

Нет ничего глупее, как заставлять что-нибудь заучивать наизусть; однако, если не упражнять памяти, ей грозит атрофия, и они вдолбили им первые басни Лафонтена. Дети одобряли запасливого муравья, волка, съевшего ягненка, льва, который берет себе все доли.

Осмелев, они начали опустошать сад. Но какое им предоставить развлечение?

Жан-Жак в «Эмиле» советует воспитателю обучать питомца собственноручно делать себе игрушки, немного ему помогая. Бувару не удалось изготовить серсо, а Пекюше — сшить мяч. Они перешли к поучительным играм, например, вырезыванию фигур; Пекюше показал им микроскоп. Бувар при зажженной свече изображал на стене тенями пальцев профиль зайца или свиньи. Зрителям это наскучило.

Авторы хвалят в качестве развлечения завтрак на лоне природы, прогулку в лодке. Действительно ли это хорошо? А Фенелон рекомендует время от времени «невинную беседу». Невозможно было придумать ни одной!

Они вернулись к урокам; кубики, полоски, разрезная азбука — все оказалось безуспешным. Тогда они прибегли к хитрости.

Так как Виктор был склонен к чревоугодию, то ему показывали название какого-нибудь кушанья; он вскоре научился бегло читать Поваренную книгу. Викторина была кокетлива, — ей обещали платье, если она сама напишет о нем швее. Не прошло и трех недель, как она совершила это чудо. Это значило поощрять их недостатки, прибегать к вредному приему, но он достиг цели.

Теперь, когда они умели читать и писать, то чему их учить? Опять недоумение.

Девочкам не нужно быть такими учеными, как мальчикам. Однако их воспитывают обыкновенно в совершенном невежестве, и весь их умственный багаж ограничивается мистическими глупостями.

Следует ли обучать их языкам? «Испанский и итальянский, — утверждает Синь де Камбрэ, — служат лишь для чтения опасных книг». Такой довод показался им глупым. Впрочем, Викторине незачем было их знать, английский более употребителен. Пекюше стал изучать правила, показывал с серьезным видом, как нужно произносить th.

— Слышишь, вот так: дзи, дзи, дзи!

Но прежде чем обучать ребенка, нужно знать его склонности. Их можно определить посредством френологии. Они погрузились в нее; затем пожелали проверить ее данные на себе самих. У Бувара оказались шишки благожелательности, воображения, почтительности, а также любовной энергии: vulgo — эротизма.

На висках у Пекюше нащупывались шишки философии и восторженности в соединении с хитростью.

Действительно, таковы были их свойства. Еще больше были они поражены, обнаружив друг у друга склонность к дружбе, и, очарованные этим открытием, они умиленно обнялись.

Затем исследованию подвергся Марсель. Его главнейшим недостатком, не составлявшим тайны для них, был необычайный аппетит. Тем не менее Бувар и Пекюше испугались, найдя у него над ушною раковиной, на высоте глаза, орган обжорства. С годами слуга их, пожалуй, станет похож на ту женщину в Сальпетриере, которая съедала в день восемь фунтов хлеба, проглотила однажды четырнадцать порций супа, а в другой раз — шестьдесят кружек кофе. На это у них не хватило бы средств.

Черепа их питомцев оказались ничем не замечательными Они, должно быть, не умели еще хорошо исследовать их. Но прибегали к весьма простому способу, чтобы наловчиться.

В ярмарочные дни они толкались на площади в толпе крестьян, посреди мешков с овсом, корзин с сыром, волов, лошадей, не обращая внимания на пинки, и когда встречали какого-нибудь мальчика, то просили у отца позволения пощупать ему череп с научной целью.

В большинстве случаев им даже не отвечали; иногда, думая, что речь идет о помаде для окраски волос, отказывали сердито; но попадались и люди безразличные, которые соглашались пойти на церковную паперть, где можно было спокойнее заняться делом.

Однажды, когда Бувар и Пекюше принялись там за свои манипуляции, внезапно появился кюре и, увидев, чем они заняты, обрушился на френологию за то, что она ведет к материализму и фатализму.

— Всякий вор, убийца, прелюбодей может теперь в свое оправдание сослаться на шишки.

Бувар возразил, что орган предрасполагает к деянию, но не принуждает к нему. Из того, что у человека есть порочные задатки, вовсе не следует, что он будет порочным.

— Впрочем, удивляюсь я правоверным людям; они отстаивают прирожденные идеи и отвергают склонности. Какое противоречие!

Но френология, по словам г-на Жефруа, отрицает всемогущество божье, и неприлично заниматься ею под сенью святого места, перед самым алтарем.

— Уходите, говорю вам, уходите!

Они устроились у цирюльника Гано. Чтобы устранить всякие колебания, Бувар и Пекюше угощали родителей бритьем или завивкою волос.

Однажды после обеда зашел туда постричься доктор. Усевшись в кресло, он увидел в зеркале обоих френологов, водивших пальцами по детским головенкам.

— Теперь вы к этой чепухе перешли? — сказал он.

— Почему же — чепухе?

Вокорбей презрительно усмехнулся. Затем высказал утверждение, что в мозгу нет различных органов.

Так, например, один человек переваривает пищу, которой не переваривает другой! Нужно ли предположить в желудке столько желудков, сколько есть различных вкусов? Однако за одной работою отдыхаешь от другой, умственное усилие не напрягает разом всех способностей, у каждой из них есть свое определенное место.

— Анатомы его не встречали, — сказал Вокорбей.

— Потому что они плохо анатомируют, — ответил Пекюше.

— Чем плохо?

— Конечно же! Они режут слои, не обращая внимания на соединение частей, — он запомнил эту фразу из одной книги.

— Что за нелепость! — воскликнул врач. — Череп не отливается по форме мозга, наружно — по внутреннему.

Галь ошибается. Не угодно ли вам доказать его ученье на трех, случайно выбранных в этой лавке субъектах?

Первою была крестьянка с большими голубыми глазами.

Пекюше сказал, исследовав ее: