Чтение онлайн

Вместе. Вместе. Какое невкусное слово: гумус, компост, сырая земля. За эти месяцы ты успеваешь закончить первый выпуск о взбунтовавшемся отражении. Ждешь от Генри либо хмурого лица, либо шуток — не получаешь ни того, ни другого; догадываешься — он что-то заподозрил, просто рассказал обо всем Вивьен. Вы выпускаете комикс. Твои фанаты — ваше издательство уже знает, сарафанное радио, разогретое рекомендациями алгоритмов и мудрыми решениями Генри, несет молву о Golden Comics от смартфона к смартфону — взрываются радостными криками, а Элины подхватывают; просят и впредь чередовать две истории. Появляются и недовольные. Ты уже выучил алхимическую формулу своей новой жизни. Популярность приходит вместе с хейтерами. «Где были бы Нерон, Грозный, Сталин, Никсон, — рассуждает Генри, — если бы не их ненавистники?»

Серия старого сценариста и молодого художника тоже идет на ура: вы делаете презентацию в Чикаго, и люди хотят верить, что на городских улочках не только поют «Весь этот джаз», но и вырывают сердца во славу кровавых ацтекских богов, слившихся с сетями вайфай. Вы с Генри аплодируете им после презентации, подписываете себе пару комиксов, идете в бар: они пьют «Кровавую Мэри», ты — воду. Уходишь раньше — в отеле тебя ждет Эля. Ради тебя она отложила работу, взяла выходной, чуть медленнее отрисовывает новых героев. Утром просыпаешься, обнимая ее нагое прохладное тело — будто мечты о морской пене стали ближе, — от сообщения Генри: завтра он едет подписывать контракт на создание экшен-фигурок по вашим комиксам. Ждет тебя. Несмотря на просьбы Эли, ты встаешь, не одеваясь, идешь в ванную, смотришь в отражение. Снова боишься. Они, оба отражения, как дементоры, в любой момент могут высосать тебя с двух сторон. Занять твое место. И, продумывая сценарии для «зазеркальной» серии, ты будто играешь в военного тактика — просчитываешь возможные ходы.

После новой презентации, на которой люди падают в обморок от духоты и обмахиваются твоими комиксами — хочется прикрикнуть на них, запретить святотатствовать, — ты, заряженный овациями, голодными взглядами и десятками сделанных с тобой селфи, возвращаешься домой. Эля ждет тебя. Давно раскусила: в такие дни ты слаще и покорнее всего. Ты же раскусил ее — и позволяешь так думать.

— Знаешь, — с порога начинает Эля: встречает в одном халате, твоем любимом, — я тут подумала по поводу твоего предложения. И… меня не додавили фанаты, нет!

— Ты про что? — Ты зеваешь, бредешь на кухню, включаешь чайник. — Голова кругом, духота жуткая была.

— Я даже знаю, кто из вас двоих надушнил, — она ухмыляется. — Ну, я про твое предложение. Нет, рисовать комиксы к вам навсегда я не перейду, даже не думайте, но… давай сделаем какой-нибудь совместный спешл? Кажется, это может быть забавно!

Забавно. Вот какое слово она выбирает — «забавно». Тебе совсем не забавно. Спешл — это не то же самое, что ухватить и воплотить пару ее идей. В настоящем соавторстве она сожрет тебя, все будут говорить только о ней: ты ведь видишь ее новые рисунки, с каждый разом они все свежее и интереснее, а сам топчешься на месте, но так не должно быть! Как хорошо, что она отказала тебе в прошлый раз — открыла глаза.

— Нет, Эль. Давай не будем. — Ты хотел сделать чай, но передумал. Просто стоишь, прислонившись к кухонной стене.

— Опа, и что это по тебе так тюкнуло? Обиделся? А ты сам напросился!

— Нет, не обиделся. — Тебе становится жарко, воздуха не хватает, будто невидимые руки душат. Не контролируя себя, говоришь: — Ты меня затмишь. Они и без того любят тебя больше. А так — станут вдвойне.

Понимаешь, какую глупость сказал, только когда Эля уходит в спальню. Залпом глотаешь стакан воды — главное — успокоиться, — заходишь в ванную, быстро умываешься, снимаешь рубашку — вспотел, — принимаешь душ, протираешь зеркало рукой. Смотришь на золотистое отражение — вот оно, взаперти, ничего не произойдет, оно повторяет за тобой каждое движение: так же шевелятся губы, поднимается та же рука, та же опускается. Ты доволен собой, каждым своим решением: ты получаешь от Эли все, ты больше не боишься отражения. Ты поглаживаешь свой торс и зачем-то опять говоришь все это вслух, будто устал молчать, будто слова, не будь они произнесены, сгниют и отравят тебя.

— Неужели так сложно понять, — думаешь ты вслух, — что такое любовь, а что — простая игра? Все ли русалки так наивны, что готовы отдаваться то ведьмам, то начальникам, то вновь обретенной любви молодости?

Ты умываешься еще раз и только тогда замечаешь — дверь приоткрыта. Эля — вытерла слезы и решила поговорить еще? — стоит в проеме, ждет тебя. Не успеваешь ничего сказать. Она вновь уходит молча.

На кровати ты решаешь сделать ей приятное — как только входишь в спальню вместе с десятком отражений, она скидывает халат для всех вас. Касаешься губами холодной кожи, пахнущей мятным гелем для душа, слышишь легкие Элины стоны, но, уже растворившись в удовольствии — трудно утолить юношескую страсть, когда так долго верил в ответную ласку отражений, — вдруг чувствуешь, как Эля отталкивает тебя. Резко встает, хватает халат. Ты переворачиваешься на спину. Смотришь на нее непонимающе. Только сейчас видишь — она плачет.

— Придурок, — захлебываясь слезами, выдавливает Эля. — Это так больно. Опять больно.

Она убегает в одном халате — в коридоре, понимаешь ты по звуку шагов, только надевает кеды, — а ты так и лежишь на спине. Улыбаешься. Приподнимаешься на локтях — рассматриваешь отражения, вздыхаешь; повод найти себе кого-нибудь на одну-две ночи, и еще, и еще, и еще. Только теперь замечаешь на прикроватной тумбочке пустую бутылку энергетика. Слышишь эхо слов: больно, больно, больно. Опять улыбаешься. Нет, тебе не больно — и не будет больно. Ты не потерял ни красоты, ни таланта, ни отражения. Остальное восполняемо. Заменяемо, как детали конструктора: выбери любой цвет, любую толщину, любую хрупкость.

Ты спишь без снов, просыпаешься поздно. Вечером тебя ждет презентация. Ты выкидываешь банку из-под энергетика, умываешься, принимаешь душ — меняешь мятный шампунь на ягодный, — делаешь маски, лепишь патчи. Укладываешься. Прикидываешь, что надеть. Пока завариваешь чай, замечаешь пару пропущенных от Генри — звонил полчаса назад. Не торопишься перезванивать. Когда телефон наконец вибрирует вновь, наигранно зеваешь в трубку:

— Генри, в выходной утро начинается тогда, когда проснулся. Не на этом ли держится крыша всего общества?

— Все отменяется. — Генри серьезен. — Никакого мероприятия. Сиди дома, слышишь? Я приеду.

Мир кричит, обезболивающие от его агонии опять перестали действовать. Это предчувствие — но ты в них не веришь. Списываешь на плохой сон и ночные Элины слезы.

— Генри, там что, солнце упало? — Ты смеешься, но не слышишь смеха в ответ. Это пугает.

— Да. Типа того. — Генри куда-то бежит, ты догадываешься по дыханию, по шуму дневных улиц, в особенности — по сигналам машин. — Загляни в «Твиттер». Просто загляни, господи боже, в «Твиттер».

Он кладет трубку. Ты открываешь ленту: новости об очередных абсурдных законах Джокера, мемы, анимации, фанарты по твоим комиксам; потом — тебя трясет — плачущую Элину героиню, всю в крови, никаких подписей, только грустные смайлики; дальше — рисунки себя, связанного и избитого, с отрубленной головой, стоящего на коленях и целующего чьи-то огромные, начищенные до блеска сапоги, и вот тут уже на подписи не жалеют слов. Стараясь быстрее пролистать поток этого ужаса, ты случайно находишь нужный пост.

Теперь не просто тошно и душно — больно и страшно. Ты слышишь слезы Эли — слишком поздно догадываешься, что это твои собственные.

Эля написала пост. Прощальный. Простите, пишет она, я знаю, как вы любите мое творчество, но я больше так не могу, мне пора стать морской пеной, но я не продам голос ведьме, он останется с вами, он — образы ваших любимых игр. Создатель героев с золотой кожей и героинь с большими грудями сперва пытался украсть мой талант, забрать к себе в тюрьму с гордым названием Golden Comics и там высасывать творчество, купаясь в лучах славы: его они питают, мне всегда лишь щекотали щеки. Видя ваши реакции на наше баловство — отмотайте на пару постов назад, — я предложила ему коллабу, пошла на сделку с совестью — и тогда отказался он. Побоялся, что я затмлю его; эгоист и никчемнейший из людей. И он наживался на вашем, мои дорогие, доверии и внимании, на ваших артах, фанфиках и стихотворениях: единственное, чего он желал, — так это приумножения собственной славы — лучше бы хотел денег, ведь кто из нас не! Когда в детстве я спасла его, обреченного, из-под обломков райского мира, научила рисовать и взамен не попросила ничего и он предал меня в самый страшный час моей жизни — когда ушел дедушка, когда моей душе требовалось чье-то тепло, а моему телу — чья-то близость. Он не ответил мне взаимностью — ни много лет назад, ни теперь. Он решил использовать меня, поиграть, как с простушкой — нет, у той хотя бы есть душа, — как с резиновой куклой. Он сделал все, чтобы я решилась на этот шаг. Знайте — если захотите винить кого-то, вините его. Я обещала, что он почувствует это. Боль расставания. В его случае — с собственным великолепием. Прощай, отец-Тритон и сестры. Ведьма ни при чем, она глупа и недальновидна. Это все принц — от них одни проблемы.