Чтение онлайн

Генри замолкает. Делает глоток, задумчиво смотрит на содержимое бокала и наконец спрашивает тебя:

— И вообще, я подумал… Петя, может, для меня не все еще потеряно? Может, я еще смогу научиться рисовать так же, как ты? И тогда…

Тебе не важно, что он говорит, ты придумываешь свое окончание фразы: и тогда я запру тебя в зазеркальном мире и займу твое место, и тогда я высосу все твои идеи, ведь на деле они принадлежат мне, и тогда…

Это будет тогда — а ты думаешь о сейчас. О новых комиксах, о славе, о комментариях фанатов. И ты решаешь наблюдать за Генри, следить и, если понадобится, рвать его детские рисунки, чтобы он вспомнил, какая это боль. Сильнее нее — только агония мира.

Тогда вы делаете то, что давно пора было сделать, — не побоявшись, взмахиваете собственными крыльями, перестаете надеяться на подделки из перьев, палок и воска, которые продают два по цене одного. Генри открывает краудфандинг — слово кажется смешным, щекочет язык, — а ты делишься ссылкой и всеми новостями в «Твиттере». Решив насладиться дальнейшим, включаешь вибрацию и уведомления: тебя репостят, тебе строчат комментарии и ставят лайки, но ты специально не трогаешь телефон. Садишься рисовать, слушая сладостное дребезжание — под эту мелодию рождаются чудесные новые миры, — и, зная, что старый сценарист и молодой художник, созвонившись в зуме, работают над новой серией — переносят колдовство ацтеков в Чикаго, позабыв о Новом Орлеане, — ты рисуешь. Рисуешь самозабвенно. Отдаешься эмоциям, забываешь о логике, не следишь за анатомией — рука сама ведет, она лучше знает формы, позы, перспективу. Новый образ Питера Голда кажется тебе прекраснее, небоскребы мрачного мегаполиса — внушительнее, злодеи — опаснее, а обворожительная напарница — большегрудее. Ты не чураешься фансервиса, тебя научил этому Генри. Заканчиваешь только к ночи — нарисовал черно-белую обложку и целых две детальные страницы — и только тогда понимаешь, как устал. Идешь, принимаешь горячий душ, как следует намыливаешься мятным гелем. Стоишь под струями воды, представляя, как, должно быть, светится твое тело. Выходишь, вытираешься, но не накидываешь любимого халата. Голышом ходишь по квартире — отражения в бесчисленных зеркальных шкафах множат твою красоту, — садишься, закидываешь ногу на ногу. Берешь телефон, снова переводишь в беззвучный режим. Хочешь открыть ссылку крауда — останавливаешь себя. Улыбаешься, заводишь будильник. Гасишь экран телефона, потом — свет и, как был, голышом, ложишься спать. Отражения повторяют за тобой.

А ночью ты додумываешь сюжет, не отпускавший тебя долгое время.

Утро начинается со звонка Генри — ты пропускаешь все будильники — и его радостного «Меньше чем за два дня, Петя! О, как они хотят твоих историй! Мы собрали крауд меньше чем за два дня!»

— Они просто хотят меня, — спросонок отвечаешь ты. Лениво сползаешь с кровати. Смотришь в зеркало, приподнимешь веко, будто боишься обнаружить лопнувшие сосуды ярости или гной мыслей. — Генри, скажи мне… как человек верующий. Ты веришь в вещие сны?

— Что-то случилось? — Он спрашивает осторожно. Ты хмыкаешь.

— Нет, просто дурной сон. — Ты проводишь рукой по лицу. Идешь в ванную. — Зато придумал новый сюжет. Первый раз такое. Точно знаю, что будет после Питера Голда.

— Ты не будешь молодым вечно! — смеется Генри. — Закончи сначала это. Я пока договорюсь с хорошими приятелями, чтобы все красиво анонсировали. А потом жди презентаций. Они точно будут. Публика требует хлеба и зрелищ, Петя!

— Не хочу выступать ни в роли хлеба, — ты пускаешь воду, — ни в роли зрелищ.

Вы прощаетесь. Ты изучаешь отражение в зеркале над раковиной — внимательно, будто за ночь нечто изменилось, будто, проснувшись после беспокойного сна, обнаружил, что превратился в ужасное насекомое. Но нет, твоя метаморфоза — другого толка. Ты пытаешься пощупать отражение — чувствуешь холод стекла. Во сне было иначе.

Там оно заняло твое место.

В тот же день ты делаешь первые наброски для этого сюжета, следующей серии о далекой-далекой планете с громовыми небесами, где, давным-давно придумав космические корабли и лазерные пушки, люди до сих пор боятся зеркал; Петрос Голдрус, еще одно воплощение твоего тысячеликого героя, однажды смотрел в зеркало слишком долго, пока отражение не вынуло кривые руки — ты рисуешь их анатомически неправильными — и не утащило его в гулкую тьму, заняв его место.

Ты, как и тысячи фанатов «Марвел», болеешь лихорадкой «Мстителей» — это был твой первый фильм, просмотренный в кинотеатре без мамы, — и давно решил, что сведешь все цветные ниточки сюжетов к единому завершению, эпичному сражению, к встрече всех прекрасных золотых героев. История об отражении ломает хрупкую конструкцию, вклинивается в стройный концепт, портит и путает телефонные заметки — слетает шрифт, искривленные буквы напоминают зазеркальный язык. Ты должен рисовать мрачный город и его преступников, а рисуешь эти страницы. Не можешь иначе. Принимаешь решение — работать вдвое больше обычного и выпускать две серии параллельно, ведь иначе… Иначе отражение заменит тебя. Иначе Генри займет твое место. Что он, как не отражение? Только так. Не отражение ли ты? Нет. Так быть не может. Ты видишь себя в зеркалах. Ты творец, заклинатель цветной крови, дитя мира суеверий. Ты слишком реален. Уверенность эта сродни уверенности уличного пророка, все еще надеющегося на апокалипсис и продающего белые марлевые маски и шприцы с сомнительными жидкостями, спасительную кровь божию.

Почему ты так пугаешься Генри? В его голове живет то же самое, там смеются маниакальным смехом похожие злодеи и пафосно рассуждают о мире похожие герои, а может, даже лучше, страшно подумать, но лучше твоих, что, если правы пахнущие табаком и алкоголем господа?! Но Генри не может выпустить это, не умеет говорить цветами, линиями, не знает цену фломастеровой крови. Что, если когда-нибудь он всему этому научится и, несовершенный и неидеальный, праведный грешник, сам станет творцом вселенных и властелином ситуаций? Тогда вернется мир суеверий, захлестнет тебя и, подобно диснеевским духам вуду из мультфильма о волшебном Новом Орлеане, утянет туда, в зазеркальный мир, в маленький город, обратно к разбитым корытам, в мутной воде которых придется находить высшее счастье?

Ты стараешься не задавать себе лишних вопросов. Рисуешь, рассказываешь Генри о параллельной серии, а он, ничего не зная о твоем вездесущем страхе, только отвечает: «Может, так и лучше. Будем пробовать». Вскоре ты находишь первые новости о вашем инди-издательстве — Генри сбрасывает их позже, чем они попадаются в ленте, — с тизерами двух главных тайтлов: продолжение твоих историй в иных мирах мультивселенной и новый взгляд на древнюю магию в современной Америке, попытка заарканить монополиста-Геймана, заигравшегося в повелителя американских богов. Генри не обманывает. Вскоре книжные магазины уже назначают даты презентаций на несколько месяцев вперед, а предзаказы раскупают за день, приходится увеличить ожидаемые тиражи. Ты меньше спишь и реже ходишь в зал — но быстро исправляешься, зеркала не дают забыть, — готовишь несколько уникальных обложек и постеров, чтобы ублажить центральные магазины — вот так, не через постель, а через оргазм от сочных цветов, крупных форм и сломанной перспективы. Иногда, читая комментарии, ты видишь волны хейта, крики недовольных, которые считают тебя недоучкой и бездарностью с большими деньгами и связями. Порой ты хочешь пошутить, написать, что большой у тебя только талант и член, но сдерживаешься. Хейтерс гонна хейт, повторяешь ты про себя, а правильный ответ на любой вопрос даст только свет твой зеркальце — и нет такой Белоснежки, которая заставила бы его лгать.

В свободные от рисования минуты ты проверяешь «Твиттер» Эли, лайкаешь новые посты — рисунки, радостный анонс нового дополнения в игре, селфи после очередного окрашивания, — но больше не оставляешь комментариев. И среди безумного количества лайков под твоими постами — особенно когда ты наконец анонсируешь обложку истории Питера Голда — ты, как золото в реке, специально ищешь лайки Эли. Находишь. Вы не пишете друг другу, будто оба онемели. Так, думаешь ты, и есть. Она говорит языком маленького городка и шумом моря, а ты — трубным гласом накатившей популярности и гомоном мегаполиса; она шепчет, ты кричишь. Но от ее рисунков ты вздрагиваешь, они идеальны: правильные, анатомичные, и в то же время особенные, узнаваемые; ты берешь в привычку листать ее «Твиттер» только после работы — иначе, посмотрев на морских владык и русалок, больше не можешь рисовать сам. Хочешь разорвать все наброски, но пообещал себе так не делать. Слишком больно. Нельзя кормить воющую внутри и снаружи агонию мира.

Все случается само. По Элиному ли велению, по твоему ли хотению?

Ты никогда не собираешь зала больше, чем в этот день: только-только отпечатывают первый тираж нового комикса, не всем успевают приехать предзаказы. Полная посадка. Пришедшие позже стоят, фанатов так много, что даже ведущий, забежавший за кофе в соседнюю забегаловку, с трудом протискивается к сцене. Генри — снова стоит в тени, хотя ему приготовили и стул, и микрофон, — шепчет, что это настоящее вавилонское столпотворение, и радуется, что Господь нового времени — Господь Оскара и всех ему подобных — только обрадуется такому раскладу, не обрушит соседние небоскребы, не смешает языки вновь, сломав всякое «дуолинго» на земле. Ты привык к встречам, ты любишь их, они питают тебя энергией, чужое внимание — масла, так обожаемые царицами древности. Но ты, уже успевший подшутить над модератором — фанаты всегда смеются над твоими шутками, куда им деваться, — немеешь. Находишь в толпе бирюзовые волосы, замечаешь Элю — стройную, повзрослевшую — и больше не можешь связать двух слов, отвечаешь невпопад, а фанаты все равно аплодируют, продолжают смеяться над пустым юмором. Ты косишься на Элю. Она то ли не замечает тебя, то ли издевается над тобой.

Организаторы милосердны, они выделяют под автограф-сессию ровно час. Ты подписываешь комиксы быстро, механически; к тебе подходят, как к «Моне Лизе», — делают селфи строго по очереди, меньше чем за минуту, и, довольные, уходят, пока не прогнали. Еще десять человек, еще пять, еще три — последний. Ты видишь только руки — бирюзовый маникюр, — бездумно спрашиваешь: «Кому?» — и только потом поднимаешь голову, чтобы снова онеметь — Эля ухмыляется. Ты думал, она ушла.

— Так и подпишите, Пьетр, — говорит она по-русски, специально с акцентом. — Той, кого я так и не смог трахнуть.