Чтение онлайн

Да, Верочка сработала оперативно.

Но кого же все-таки соседи приняли за меня? Мама, слава Богу, отпадает. Она высокая, полная и красит волосы в черный цвет. Какой с соседей спрос! Равно как и с киллера. В моей квартире, мой рост, моя комплекция, волосы – длинные, светлые, вьющиеся. И даже блузка, вроде, моя. Правда, я ее не ношу уже сто лет.

И тут меня словно током ударило. Блузку эту я зимой подарила соседке Насте, которая давно положила на нее глаз. Насте двадцать восемь, она выше меня сантиметра на три, весит столько же. И волосы у нее такого же оттенка, хотя и крашеные. А самое главное, у нее были ключи от моей квартиры. Вот только что ей у меня понадобилось? Боюсь, это навсегда останется тайной.

Бедная Настя. Мы с ней не были подругами, так, иногда болтали по-соседски, пили кофе. Я подозревала, что Настя мне капитально завидует. Ей здорово не везло по жизни. Родители умерли, муж бросил, детей нет. Да еще и с работы выгнали. Последние два месяца она сидела дома, обзванивала всевозможные конторы и фирмы, но так ничего и не смогла подыскать. Пару раз я подбрасывала ей денег в долг и даже подумывала пристроить ее куда-нибудь через БВС. И вот как все обернулось.

Черт! Надо срочно позвонить маме. Наверняка ведь уже сообщили. А даже если и нет, то она, конечно, узнала из новостей, потому что не пропускает ни одной подобной программы. Примчалась в город, сидит, плачет.

Я уже потянулась было к телефону, но вовремя остановилась. Снимает моя бедная мамочка трубку, а оттуда бодренько так: «Мама, это я, привет!» А у нее, между прочим, гипертония и стенокардия. Ей и так сейчас несладко. Поеду, пожалуй, к ней сама.

Мои вещи за ночь высохли, но их необходимо было гладить. Я порыскала по углам – утюга нигде не было видно. Искать по шкафам? Меня всегда учили: если ты в чужом доме, держи руки под задницей. В смысле, не трогай ничего без разрешения. В детстве я была довольно таки неуклюжей, родители всегда боялись, что я сломаю что-нибудь или разобью. С возрастом неуклюжесть, вроде, прошла, а привычка держать руки под замком осталась. И все же я заглянула в кладовку и пару кухонных шкафчиков. Утюга не было.

На улице во всю светило солнце, градусник, прикрепленный за окном, показывал двадцать два градуса. Боюсь, что в свитере я просто запарюсь.

Пришлось натянуть джинсы (брюки отпали в полуфинале) и заправить в них жеванную шелковую блузку. Эффект получился неожиданный: я стала похожа на затурканную тетку неопределенного возраста и критического достатка. То, что доктор прописал!

Спустившись во двор, я села в машину. Вчера побоялась бросить ее на Большом и до тихого Иностранного переулочка следовала у Левы в кильватере.

Стоп, Лиза! Куда это ты, интересно, ехать собралась? Или известие о собственной смерти вытряхнуло у тебя остатки мозгов?

Пожалуй, что и так. В книгах и фильмах подобное случается через раз. Героя, вернее, кого-то вместо него, благополучно закопали, а он расхаживает себе, собственных убийц ищет. Меня, правда, всегда интересовало, как он потом легализоваться будет – этот вопрос стыдливо замалчивался. А восстанавливать себя из мертвых – такая морока! У меня-то хоть паспорт остался, ничего, что мокрый и грязный.

Я призадумалась. Что дальше-то? Следователь, разумеется, только рад будет. Закроет дело в связи со смертью главного подозреваемого. Если я вдруг воскресну, это его изрядно огорчит. Вера Чинарева, если узнает, что киллер лопухнулся, тоже расстроится. И на этот раз мне вряд ли так повезет. Значит, все-таки придется огорчить следователя. Только осторожно. Лучше как-нибудь через Антона.

Интересно, а Ракитский уже знает, что меня убили? И как он к этому отнесся?

У меня есть одна знакомая дама, молодая и при этом отменного здоровья. Но она очень любит представлять свои похороны. У нее уже готово очень объемистое распоряжение, хранящееся в конверте с надписью: «Вскрыть немедленно после моей смерти». Там учтено все, начиная с перечня одежды, в которую ее надлежит одеть, кончая меню для поминок. Правда, периодически она это распоряжение переписывает: исключает или добавляет кого-то из потенциальных приглашенных, меняет платье или модель памятника. И при этом постоянно гадает, кто и как будет реагировать на ее смерть. Я всегда считала, что это какая-то патология, но внезапно поняла: а в этом что-то есть.

Ладно, с Ракитским разберемся позже. Сначала мама. А вот из машины придется вылезать. Демаскирует.

Я достала из бардачка темные очки, закрыла машину и дерганной походкой отправилась к метро. Мне постоянно казалось, что кто-то идет сзади. Я останавливалась, делая вид, что разглядываю витрины, а на самом деле пыталась высмотреть отражение преследователя.

В галантерейном магазинчике я приобрела черную косыночку и тут же, у зеркала, ее нацепила, стараясь, чтобы ни одна волосинка не торчала наружу. Лицо сразу стало чужим и некрасивым. Как все-таки много значат для лица волосы! Без челки и длинных прядей по бокам лоб стал каким-то выпуклым, щеки резко потолстели, даже нос почему-то зрительно увеличился. Ходить с таким лицом по улицам было стыдно. Но ведь это же хорошо, доказывала я себе, никто меня не узнает.

Чтобы усилит эффект, я купила набор дешевой косметики, зашла в платный туалет и навела «красоту». Теперь в этом чудище с угольными бровями и жирно подведенными глазками – они стали странно маленькими – вряд ли кто сможет опознать Лизу Журавлеву.

До «Озерков» я добиралась очень странным маршрутом. Вместо того, чтобы проехать одну остановку до «Гостиного двора», перейти на «Невский проспект» и дальше ехать прямо, я высидела до «Площади Александра Невского», перешла на Правобережную линию и доехала до «Садовой». Там я сделала еще одну пересадку, но не поехала до «Озерков», а вышла на одну остановку раньше, на «Удельной». А там поднялась наверх и села на маршрутку. При этом я усиленно оглядывалась и озиралась, не прекращая себя ругать: это же чистой воды паранойя, я же умерла и лежу в судебном морге, кто может меня выслеживать?

На лестничной площадке я остановилась, размышляя, что же лучше: позвонить или открыть своим ключом. Но решить ничего не успела, потому что дверь распахнулась сама.

Мама стояла на пороге вполоборота, держась за ручку и слушая, что говорит ей кто-то, остающийся в квартире. Даже так я видела, что ее лицо распухло от слез. Мне внезапно захотелось поехать к Чинаревой на работу, вломиться к ней в кабинет и разбить физиономию.

Повернувшись, мама посмотрела на меня и как-то очень буднично поинтересовалась, что у меня с лицом. Потом ее глаза расширились, она охнула и начала медленно сползать вниз, держась руками за дверь. Какой-то мужчина подхватил ее, не давая упасть. Он хотел увести маму, но она пробормотала: «Не надо» и махнула рукой в мою сторону.

Ракитский – кто же еще! – посмотрел на меня с недоумением.

– Вы к кому? – спросил он.

– Да это же… - слабым голосом начала мама, которую Антон по-прежнему придерживал за плечи, и замолчала.

Я сняла косынку. Мама всхлипнула, Антон отпустил ее и сделал шаг вперед.

– Ну и дрянь же ты, Лиза! – тихо, но резко отчеканил он.

Мама то плакала, то пила корвалол, то смеялась и обнимала меня. Ракитский хмурился. Особой радости с его стороны на наблюдалось, и это меня изрядно обижало.

– Черт возьми, я что, виновата? – в конце концов заорала я. – Что ты дуешься, как жаба на печи? И вообще, что ты здесь делаешь? Кто тебя сюда звал?

– Лиза, перестань! – одернула меня мама. – Антон Сергеевич приехал вчера вечером на дачу, с милиционером, они мне все рассказали, привезли в город. Я сразу вещи для похорон взяла, квартиру-то опечатали. В морг поехали… - мама снова собралась плакать.

– Ну ладно, не надо! – я обняла ее и сама захлюпала носом.

– Кого же мы тогда опознали? – спросил молчавший до сих пор Антон.