Чтение онлайн

Его пальцы сжимают мою правую ладонь крепче. И тогда я чувствую, как его большой палец начинает медленно, настойчиво водить по одному и тому же месту у основания моего большого пальца. Там, где под кожей была маленькая родинка.

— Удивительно… — шепчет Макаров, и его дыхание касается моих волос.

— Что именно?

— То, что я знаю. Что здесь, на коже… у тебя родинка. Мне даже смотреть не надо, чтобы понять, что я прав.

Перестаю дышать. Казалось, что и музыка и мы в этот момент остановились тоже. Но нет. Звук стал доноситься до меня, как через какой-то вакуум. Зато я отчетливо ощущала его ладонь на своей пояснице.

— Почему я хочу прикоснуться именно к этому месту губами? — его голос настолько тихий, что я скорее чувствую его вибрацию, чем слышу. — Это был наш ритуал?

Ком в горле мешает ответить.

Он помнил. Помнил эту ничтожную, интимную деталь, которая значила для нас целую вселенную.

Я должна радоваться этому. Но не сейчас. Спустя двенадцать лет, когда у каждого из нас уже своя жизнь. А у него семья.

— Да, — выдавливаю из себя. — Ты всегда так делал… прежде чем меня поцеловать.

Макаров больше ничего не говорит, но его взгляд… Темный и пронзительный… В нем что-то меняется. Щелкает. Он становится острым. Медленно, словно во сне, Артем подносит мою ладонь к своему лицу. Вижу, как его губы приближаются к моей коже. Чувствую его теплое дыхание. И затем почти невесомое прикосновение его губ точно к той самой точке.

Сердце падает, обрывается и исчезает где-то в пустоте. Все внутри закружилось сильнее, чем в танце.

В какой-то момент его лицо оказалось так близко, что я различаю каждую ресничку, тень от них на щеках. Его взгляд падает на мои губы. Он медленно, с какой-то внутренней решительностью, которая сводит с ума, наклоняется. Чувствую, как веки сами собой смыкаются, подчиняясь сладкому ожиданию и предвкушению. Я уже почти ощущаю призрачный вкус.

И тут в нос ударяет резкий, едкий, чужеродный запах.

— Дым… — вырывается у меня шепотом. Принюхиваюсь, и инстинкт самосохранения резко, болезненно дергает меня назад. Распахиваю глаза. — Горим!

Вырываюсь из его рук, оборвав момент на самом вздохе, и бросаюсь на запах гари. Дым, густой и серый, валил из-под входной двери. Распахнув ее, я вижу тлеющий, задымленный половик и следы горючей жидкости на косяке. Кто-то явно пытался поджечь дверь.

Артем уже был рядом с ведром воды. Без лишних слов, действуя быстро и слаженно, мы залили тлеющий коврик, но едкий запах еще щекотал горло, заставляя кашлять.

— Что это вообще такое? — спрашивает Артем хрипло, заходя за мной обратно в квартиру.

Я, все еще кашляя, игнорирую вопрос и прохожу в комнату, где на столе назойливо вибрировал телефон.

— Да, Леш? Ты где? — голос невольно срывается, звучит истерично, но стиснув зубы, пытаюсь совладать с эмоциями.

— Систер, я поживу у друга. На время.

— С чего так вдруг?

— Да заметил, что меня пасут. Около бара, потом у падика этих видел… Решил схорониться.

— А ты раньше мне об этом не мог сказать?! — крик вырывается сам собой, сдавленный яростью и страхом.

— Полегче, сестренка. Ты чего?

— А то, что твои коллекторы могут прийти и к твоей сестре, об этом ты не подумал?! Один из них уже подстерег меня у подъезда! А сейчас я знаешь чем занималась? Дверь тушила!

На той стороне воцарилась тяжелая, виноватая тишина.

— Блин, прости, Лер… Я что-то не подумал…

— Ладно, — перевожу дух, закрывая глаза. Усталость резко накатывает на меня тяжелой волной. — Значит, тебе есть где пожить?

— Да. А ты? Тебе бы тоже куда-нибудь съехать. На время.

— Что-нибудь придумаю. Пока.

Отключаю звонок. Поворачиваюсь и невольно вздрагиваю. Артем стоит в дверном проеме, прислонившись к косяку.

— Ты все слышал?

— Значит, коллекторы, — констатирует он ровным, лишенным эмоций тоном.

Киваю, чувствуя, как горит лицо от стыда и беспомощности. Но отпираться уже бессмысленно.

— Брат в казино проигрался.

Артем молча кивает. Подходит к стулу, где висит его почти высохшая рубашка, натягивает ее на плечи и начинает методично застегивать пуговицы, одну за другой, возвращая себе броню безупречного вида.

— Тебе здесь оставаться небезопасно, — заявляет он, не глядя на меня. — Собирай самое необходимое. Поживешь у меня. Пока едем, расскажешь подробнее.

И, не дожидаясь возражений, Макаров выходит в прихожую, оставив меня одну посреди комнаты, где еще витали призраки джаза и несостоявшейся ошибки.

Когда я дала себе слово держать дистанцию от Макарова, то уж точно не планировала переезжать в его дом.

Пробуждение в доме Макаровых было с привкусом дежавю. Комната, предназначенная для гостей, была безупречна: огромная кровать с бельем пастельных тонов, дорогие ткани, чудесный вид из окна. Но чем совершеннее было все вокруг меня, тем невыносимее становилофсь внутри.

Какое право я имела здесь оставаться? Я всего лишь репетитор. Урок с Арсением длится час. А чем я должна заниматься в этом доме все остальное время?

Накануне вечером, когда Артем почти сухо указал мне на дверь этой комнаты, я пыталась сопротивляться до последнего. Говорила, что поеду в отель, но он и слушать ничего про это не хотел. Привела в аргумент его жену, что Алене Андреевне явно не понравится появление в ее доме посторонней женщины. На что Макаров равнодушно бросил через плечо, что она не будет против.

Как бы мне не комфортно было находиться в этом доме в качестве гостьи, но я бы с удовольствием посмотрела бы на лицо Екатерины Владимировны, когда та узнает о моем проживании в доме ее сына.

До занятия оставалось несколько часов, и я от безделья решила исследовать территорию. Из высокого окна на втором этаже открывался вид на сад.

Флоксы. Целая поляна. Те самые.

Их пышные, пахучие шапки перенесли меня сквозь годы. К бабушке. К ее маленькому, залитому солнцем участку, который она боготворила. Она была одержима этими цветами, выводила новые оттенки, шепталась с ними по утрам. Бабушка очень переживала, что же будет с этими цветами, когда ее не станет. А я еще такая маленькая, но с серьезными глазам давала клятву, что буду за ними ухаживать.

Едва мне исполнилось восемнадцать бабушки не стало. Родители быстро продали дачу, даже ничего мне не сказав. Я рыдала так, будто предала самое святое. Артем видел это. Держал меня, трясущуюся от горя, и давал свое обещание. Что память о моей бабушки будет жить. Мы тогда тайком привезли несколько кустиков ее любимых флоксов и посадили в саду его родителей. Именно с этого и началась наша война с Екатериной Владимировной. Она приказывала садовнику выкорчевывать «этот сорняк». А он, мой упрямый, бесстрашный Артем, назло ей, под покровом темноты снова и снова сажал их заново.