Чтение онлайн

Кайра

Три дня в темноте. Три дня в абсолютной тишине и изоляции. Если бы я не проходила через это в качестве очередного тренировочного теста Офелии, я бы уже сошла с ума. Клянусь небом, я, наверное, уже сошла с ума. В конце концов, я сижу здесь и думаю о том, что я собираюсь сделать с братьями Даркхейвенами, когда выберусь отсюда и мое наказание закончится. В частности с Руэном Даркхейвеном.

Сто ударов плетью. Я царапаю ногтем последнюю полоску на стене, отсчитывая дни наказания, просто чтобы найти себе какое-нибудь гребаное занятие, пока я жду, и жду, и жду. Мне придется выдержать сотню ударов плетью, если я хочу отомстить ему. Руэн был прав, как бы мне ни было неприятно это признавать, для человека это… невозможно. Просто выжить, не раскрывая своей личности, будет подвигом само по себе.

Мои кости все еще болят и затекли из-за того, как мало я двигалась за последние семьдесят два часа. В животе урчит от голода, ноющего и пустого. Как я и подозревала, за время моего пребывания здесь не было ни мышей, ни крыс. Никаких змей. Нет… Чего-нибудь, чтобы попытаться убить и съесть. Даже сырое, что угодно в моем животе было бы лучше, чем эта пустота, которая угрожает обратить на меня свои жалящие зубы. Холодные струйки прозрачного воздуха проносятся перед моим лицом с каждым вдохом. Я кладу руку на живот и вздыхаю, прежде чем другой рукой достаю маленький кожаный ремешок, который я прятала под туникой и плащом, и подношу его к лицу.

Яд белладонны клубится темно-фиолетовыми капельками, оседая на внутренней стороне стеклянного флакона, который дал мне Регис. Держу пари, он и представить не мог, что мне придётся воспользоваться им так скоро. Я настолько голодна, что почти готова выпить его прямо сейчас, но знаю — нужно дождаться самого начала порки. Я отпускаю флакон, позволяя кожаному шнурку прижать его к моей груди — прямо между грудей.

Прислонившись спиной к каменной стене и ощущая твердую землю под задницей, я стону и растягиваю свои ноющие мышцы. В этой камере едва хватает места, чтобы встать, не говоря уже о том, чтобы пытаться передвигаться по ней. Я не привыкла быть такой неподвижной. Я поднимаюсь на дрожащие ноги, опираясь на стену как на опору.

Я, пошатываясь, подхожу к дальней стене, к углу, где сильнее всего пахнет туманом и солью. Здесь так темно, практически кромешная тьма, если не считать потрескавшегося плафона на стене снаружи моей камеры. Мне потребовалось несколько часов, прежде чем я поняла, что жидкость, вытекающая из единственной трещины в верхнем углу, не была сточными водами или мочой. Пахло чистотой, совсем не так, как вонь, пропитывающая остальные подземелья. Когда я, наконец, сдалась и попробовала ее, вкус на моем языке был холоднее всего остального, и хотя иногда в ней чувствовался привкус соли, наводящий на мысль об океанской воде, после последних трех дней употребления я определила, что это, должно быть, дождь с привкусом моря, потому что соль не делает меня еще более обезвоженной, чем я уже есть из-за нехватки других продуктов питания.

Остановившись перед углом, прислонившись спиной к решетке камеры, я наблюдаю, как свежая струя воды вытикает из этой трещины и из той, что рядом с ней. Одна из них — дождевая, а другая — океанская вода — кто-то, кто останавливался здесь раньше, должно быть, применил к ней какую-то Божественную силу, чтобы разделить жидкости, потому что естественным образом этого не происходит. Я не знаю, откуда у них взялась какая-то Божественность с скрытым гулом серы, эхом отдающимся в этих стенах, или как им удалось ее использовать, но меня это не волнует. Все, что я знаю, это то, что в одной из этих трещин есть пригодная для питья вода, и она мне чертовски нужна.

Соленая морская вода ничего не даст, только свернется у меня в желудке, обезвоживая меня и вызывая еще большую жажду. Прижимая сложенные чашечкой руки вплотную к холодному камню, я с едва сдерживаемой тоской наблюдаю, как вода наполняет мои ладони. Я жду, пока они наполнятся хотя бы наполовину, прежде чем отдергиваю руки и прижимаюсь губами к скопившейся там жидкости. Я отхлебываю ее, делая большой глоток, прежде чем повторить процесс еще раз, два, три.

Мой желудок хлюпает и бунтует, не желая больше воды, требуя чего-нибудь более питательного. Еда. Боги, я бы сейчас убила за немного еды. Три дня могут показаться пустяком, но когда все, что тебе нужно делать, это думать здесь, в темноте, постоянный голод овладевает разумом, и это все, на чем я могу сосредоточиться.

Чертовски плохо, думаю я про себя. Это все, что у меня есть. Единственный факел за дверью моей камеры трепещет, как трогательный слабый огонек, который может погаснуть в любой момент.

Как только я выпиваю столько воды, сколько могу переварить, я убираю замерзающие руки с каменной стены и, тяжело дыша, сворачиваюсь обратно в свой маленький уголок. Чертов Долос. Больной садистский придурок. Я предполагала, что он просто получит кайф, заточив меня здесь, но, учитывая, что порка, которую он запланировал после трех дней голодания, все еще впереди, он, должно быть, ублюдок, который срывается с места, ослабляя и без того пойманную добычу.

Надеюсь, это он, думаю я про себя. Если он моя цель, я с удовольствием убью его. Заставлю его страдать, прежде чем покончу с этим. То есть… если я смогу подобраться достаточно близко к его странно затуманенной фигуре, не чувствуя, что меня снова запирают и приковывают цепями.

Звук скрипящих ржавых петель вливается в почти безмолвную темноту подземелий. Я вздрагиваю, когда с лестницы льется свет. Черт, я и не представляла, насколько здесь темно, пока сюда не впустили свет. Шаги эхом отдаются от серых, потрескавшихся стен подземелья, разносясь по практически пустому подземному пространству, становясь все громче и громче по мере приближения человека, прежде чем полностью остановиться прямо перед моей камерой.

Я выглядываю из-под капюшона своего плаща и вижу стражника, стоящего там с незаинтересованным выражением лица и связкой ключей, свисающей с пальца. Его лицо мне незнакомо, но я точно знаю, что он не один из тех двух стражников, которые привели меня сюда в первый раз. Хотя он Смертный Бог. Это все, что я знаю. Я чувствую исходящую от него слабую блеклую Божественность. Если бы моя собственная Божественность не была скрыта под силой серы, воткнутой в мой затылок, он тоже смог бы почувствовать мою.

Стражник — мужчина лет сорока с небольшим, о его возрасте свидетельствуют седые пряди в обычно темных волосах. Я не могу быть полностью уверена, поскольку Смертные Боги стареют иначе, чем люди, но мы стареем. Его фигура крупная, даже громоздкая, и он облачен в облегающие доспехи, которые носят все стражники, — черные кожаные туники и брюки из толстой ткани, защищающей от холода, особенно по мере приближения зимы. Он наклоняется и вставляет ключ в замок камеры. Лязг поворачивающегося ключа и открывающегося механизма разносится по всему тихому помещению темницы.

Я перевожу взгляд на пару железных наручников, которые свисают с его пояса. Это для меня. В этом нет необходимости, хотя он и не должен знать. Его Божественность настолько слаба, едва ли исходит от него вообще, что он, должно быть, гораздо более низкого уровня, чем Даркхейвены. Возможно, третий уровень. Интересно, удаётся ли вообще зарегистрированным Смертным Богам когда-либо выйти за рамки системы, в которую загоняют их Боги ещё в академиях? Если нет, то, возможно, именно поэтому у него такая работа — стражник и пес для заключенных.