Чтение онлайн

Со временем, однако, становилось все более неловко игнорировать Ельцина. Во время визита в Москву в марте 1991 года Бейкер ухитрился избежать встречи с Ельциным один на один, и это вызвало раздражение российского лидера и членов его правительства. Когда же Ельцин был избран на пост российского президента, в администрации Буша решили, что настало время как-то с ним взаимодействовать. В ходе визита в Москву в июле 1991 года — как это ни удивительно, первой поездки в Москву с марта 1985 года, когда он в качестве вице-президента присутствовал на похоронах Константина Черненко, Буш встретился с Ельциным один на один, оказавшись, таким образом, первым главой государства, общавшимся с Ельциным в таком формате. Ельцин призвал американского президента развивать прямые связи с Россией{48}. Буш, беспокоясь о том, чтобы не обидеть своего друга Горбачева, отказался. Хотя Буш и назвал последнюю поездку Ельцина в Вашингтон большим успехом, его встреча с Ельциным была непродолжительной, а высказывания Буша после встречи были краткими и бессодержательными. Однако во время этого же визита он весьма положительно отозвался о Горбачеве как о лидере, который «заслужил наше уважение и восхищение своим нетрадиционным видением и мужеством, которое он проявил, заменив старый, ортодоксальный подход гласностью и перестройкой»{49}. Во время этого визита таких хвалебных высказываний Буша в адрес Ельцина не прозвучало. В своих мемуарах Буш откровенно пишет, что хотел использовать эту встречу на высшем уровне для укрепления позиций Горбачева: «Я надеялся, что встреча в верхах позволит ослабить оказывавшееся на него внутриполитическое давление»{50}. Однако эта демонстрация солидарности не помогла. Уже в следующем месяце члены собственного правительства Горбачева арестовали его и попытались захватить власть.

Придерживаясь линии, выработанной в отношении драматического противостояния России и СССР, администрация Буша старалась поддерживать статус-кво по поводу требований суверенитета, выдвигавшихся другими республиками. Единственным исключением были более жесткие призывы к советскому правительству о признании независимости Эстонии, Латвии и Литвы, чье включение в состав Советского Союза Соединенные Штаты никогда не признавали. Но даже в отношении стран Балтии администрация Буша никогда не опережала события. Эту линию администрации Буша наиболее удачно отразил обозреватель газеты «Нью-Йорк тайме» Томас Фридман, когда в июне 1991 года отметил: «За последние три года администрация Буша выработала четкий метод реагирования на перемены в странах восточного блока: она никогда не вскакивает в первый вагон, но и не пропускает последнего»{51}. И теперь Буш не спешил забегать вперед истории. В августе 1991 года он разъяснял Верховному Совету Украины: «Мы не будем пытаться определить победителей и побежденных в политическом состязании республик между собой и с центром. Это ваше дело, а не дело Соединенных Штатов Америки»{52}.

Признание Германией Словении и Хорватии ускорило коллапс Югославии, последствия которого администрация Буша считала катастрофическими {53} . Никто не хотел повторения югославского сценария в Советском Союзе. Соединенные Штаты не признавали независимости советских республик, исключая три балтийские нации, пока Беловежские соглашения декабря 1991 года фактически не распустили Советский Союз [17] . До попытки переворота в августе 1991 года администрация Буша воздерживалась от оценок внутриполитического положения в Советском Союзе. Буш также никогда не называл Советский Союз империей и не ставил под сомнение легитимность советского режима. Однако поскольку США никогда формально не признавали включения Балтийских «государств» в состав Советского Союза в 1940 году, Буш призывал новое советское руководство «отречься от одного из самых темных наследий сталинской эры» и «найти путь предоставления свободы балтийским народам» {54} . Буш, однако, никогда не прибегал к таким же выражениям применительно к Армении, Украине или России. Он не был сторонником самоопределения в духе вильсонианства; он, скорее, был реалистом, желавшим завершить «холодную войну».

Последовательно придерживаясь политики невмешательства, Буш поддерживал Горбачева и статус-кво, как он это признает в своих мемуарах: «Каким бы ни был политический курс, как бы долго ни шел процесс и каким бы ни был его исход, я хотел, чтобы перемены были стабильными и, более всего, мирными. Я считал, что ключом к этому будет политически сильный Горбачев и эффективно работающие структуры центра. Исход зависел от того, что Горбачев был готов сделать»{55}. Буш старался подчеркнуть нейтралитет США и в то же время хотел, чтобы курс реформ определялся Горбачевым, а не его противниками. Но для тех, кто на баррикадах боролся за независимость и демократизацию, этот нейтралитет означал поддержку центра, СССР и Горбачева.

В январе 1991 года президент Буш прямо осудил советское военное вмешательство в Латвии и Литве. Он направил письмо Горбачеву и упомянул эти события в своем послании о положении страны. Буш, однако, воздержался от установления прямых контактов с местными правительствами и удовлетворился заверениями Горбачева о «прекращении насилия». Другими словами, Буш все еще «танцевал» с Горбачевым, а не с критикуемыми демократическими движениями в республиках Балтии. Буш не прислушался к рекомендациям Конгресса сделать публичный «анализ всех экономических выгод», которые Советский Союз получил от США. Неофициально Буш предупредил Горбачева, что в случае продолжения насилия он заморозит все экономические связи с Советским Союзом и не поддержит просьбу СССР о предоставлении аффилированного членства во Всемирном банке и Международном валютном фонде. Президент четко заявил, что «разочарован действиями Советского Союза в странах Балтии, поскольку применением силы эта проблема не решается». Но он также добавил: «У нас есть много общего с Советским Союзом как страной, которая твердо поддержала нас в Персидском заливе»{56}.

Советское военное вмешательство в Латвии и Литве произошло как раз в тот момент, когда США необходимо было согласие Советского Союза с американским планом войны против Ирака. В этой связи Буш не хотел слишком сильно критиковать своего советского партнера. Он даже использовал кризис в Прибалтике для выражения поддержки советскому лидеру: «Я не забываю о том, что г-н Горбачев на самом деле был катализатором большинства перемен, произошедших в Восточной Европе; он сделал очень много для воссоединения Германии, что, безусловно, в интересах немецкого народа и, думаю, в интересах Соединенных Штатов, он сделал очень много для выработки общей платформы в Персидском заливе». В своих мемуарах Буш высказал предположение, что приказ об использовании военной силы был отдан не Горбачевым, поверив, таким образом, в то, что Горбачев ему сказал»{57}.

В течение 1991 года представители администрации Буша избегали высказываться относительно возможности распада Советского Союза. Буш никогда не давал понять, что считает распад неизбежным. Когда в июле 1991 года ему задали вопрос о будущем СССР, он ответил: «Я смотрю на это с оптимизмом и думаю, что вы увидите Советский Союз урегулировавшим свои отношения с республиками. Я не хочу сказать, что это надо сделать как у нас — 50 штатов и центральное правительство. Но могут быть какие-то подобные схемы: как мы строим отношения в сфере налогообложения или распределяем власть на федеральном и штатном уровнях. Этот вопрос будет урегулирован и в масштабах Советского Союза, но по советской, а не по американской или французской моделям»{58}.

В ходе встреч с руководителями республик администрация Буша призывала их к сдержанности, а не к революционным действиям. Пожалуй, наиболее неблагоприятный резонанс получило предупреждение Буша об опасности конфликтов на этнической почве, высказанное им в столице Украины Киеве в августе 1991 года, всего за несколько недель до попытки государственного переворота. В своей речи, за которой закрепилось название «котлета по-киевски», Буш заявил: «Мы поддерживаем борьбу вашей великой страны за демократию и экономические реформы». В то же время он предостерег сторонников независимости Украины: «Свобода не выживет, если мы позволим деспотам процветать или дадим мелким ограничениям множиться, пока они не превратятся в цепи, пока они не превратятся в кандалы… Но свобода и независимость — это не одно и то же. Америка не поддержит тех, кто хочет сменить общую тиранию на местный деспотизм. Она не будет помогать тем, кто проповедует самоубийственный национализм, основанный на этнической ненависти. Мы будем поддерживать тех, кто хочет строить демократию»{59}.

По словам дипломатического корреспондента журнала «Нью-Йоркер» Джона Ньюхауза, Буш сам вставил слова «самоубийственный национализм» в речь, подготовленную его аппаратом{60}. Буш предостерег от самоубийственного национализма, чтобы многонациональный Советский Союз избежал судьбы Югославии{61}. По словам Горбачева, Буш также отклонил приглашение главы литовского парламента Витаутаса Ландсбергиса сделать в ходе своей поездки по региону остановку в столице Литвы Вильнюсе. «Естественно, — пишет Горбачев в своих мемуарах, — Буш заверил меня, что не собирается этого делать», хотя в приватном порядке призывал Горбачева во время их встречи в июле «отпустить» государства Балтии{62}. Другими словами, Буш пытался повлиять на изменение режима в СССР путем оказания воздействия на центр, а не на республики или демократические движения в Советском Союзе. В ходе той же поездки Буш высоко отзывался о Горбачеве как о лидере, который достиг «ошеломляющих результатов», и даже сравнил советского президента с Авраамом Линкольном{63}.

К моменту прибытия Буша на Украину радикальные националисты, выступавшие под видом демократов, уже развязали этнические конфликты в таких «раздробленных» республиках, как Грузия и Молдавия. Гремучая смесь русского большинства, активизация партий украинских националистов и наличие ядерного оружия вызывали у американцев большую тревогу относительно будущего Украины. Тем не менее, многие в Советском Союзе, а также западные обозреватели восприняли высказывания Буша относительно проявления осторожности как фактическую поддержку Советского Союза и его лидера Михаила Горбачева. Как заметил лидер движения «Рух» Иван Драч, «Буш приехал сюда как посланец Горбачева. По вопросу суверенитета Украины он был еще менее радикален, чем наши собственные коммунистические деятели»{64}.

Придерживаясь выработанной позиции нейтралитета по «федеральным проблемам», Буш и его команда избегали давать какие-то рекомендации или подталкивать Советы по пути демократизации. Американские представители были реалистами, для которых характер режима в Советском Союзе не входил в круг вопросов внешней политики США. Буш не был склонен поучать иностранных лидеров. Он говорил: «Мы не можем подсказывать вам, как надо реформировать ваше общество»{65}.