Чтение онлайн

Кристофер все больше беспокоился, по какому пути шла российская реформа, и высказал свои опасения в марте 1995 года во время выступления в Блумингтоне, штат Индиана. Однако его настороженность была вызвана общим ходом развития в России, а не реакцией на события в Чечне. Высокопоставленный деятель администрации Клинтона Энтони Лэйк, больше всех обеспокоенный событиями в Чечне и меньше всех симпатизировавший лично Ельцину, с нарастающим подозрением стал относиться к проельцинской позиции администрации. Чтобы создать противовес Тэлботту и другим проельцинским голосам в администрации, Лэйк пригласил в аппарат СНБ на должность старшего директора по России неправительственного эксперта, профессора Стэнфордского университета Койта Блэкера, но оказалось, что Блэкер тоже считал Чечню внутренним делом России.

Советник Альберта Гора Леон Фёрт отмечал, что «на протяжении всего периода администрации основная политика в отношении Чечни оставалась без изменений»{432}.

Политический центр тяжести в администрации находился там, где он был и до войны. Министерство финансов выступало против применения экономических санкций в ответ на Чечню. Деятели Пентагона не хотели, чтобы их Программа совместного снижения угроз (ССУ) и программы двусторонних контактов между военными ведомствами сокращались, несмотря на то что эти программы косвенно финансировали российских военных. По их мнению, необходимо было не упускать из виду более крупные вопросы безопасности, даже если это иногда создавало неловкие моменты, в том числе такие драматические, как тот, о котором однажды вспоминал помощник министра обороны по вопросам международной политики Эштон Картер: «Когда мы с генералом Уэсли Кларком проводили в Пентагоне штабные переговоры, российский Генеральный штаб представил нам доклад о тактике применения артиллерии в городских условиях. Уэс и я переглянулись — мы просто не могли в это поверить. Это была тема, о которой мы вообще не думали»{433}.

Соединенные Штаты в то время разрабатывали более широкую внешнеполитическую программу отношений с Россией, и руководство Госдепартамента не хотело, чтобы Чечня поставила это под угрозу срыва. Например, в сфере традиционных вопросов безопасности Кристофер назвал переговоры с русскими «наиболее амбициозной программой контроля вооружений в нашей истории»{434}. Некоторые американские представители считали, что фактор Чечни увеличивал возможности для оказания влияния на Россию в других вопросах, таких как расширение НАТО, совместное снижение угроз и Босния, поскольку Ельцин теперь больше, чем когда-либо, нуждался в поддержке Клинтона. Как вспоминает Эштон Картер, «с одной стороны, Ельцин в России становится объектом нападок. Но, с другой стороны, у него сразу возникает потребность компенсировать это в международном плане каким-то легитимным государственным актом, тем более что он совершает нечто вызывающее отчуждение международного сообщества»{435}.

Видимо, в порядке корректировки своих собственных нерешительных высказываний после выборов декабря 1993 года Тэлботт подчеркивал, что американская политика не должна совершать «зигзаги», поскольку российская революция будет долгой и трудной, полной взлетов и падений. Поэтому американская поддержка должна играть роль балласта, помогающего удержать Россию на нужном пути. Никому не нравилось то, что делала Россия, но ни у кого не было и альтернативной политики, как это признает сам Лэйк, один из главных скептиков:

Применительно к чеченской проблеме представители администрации Клинтона строили свою политику с учетом прежде всего необходимости уважения территориальной целостности России. Американские представители постоянно повторяли: «Мы поддерживаем территориальную целостность России, и мы выступаем против изменения международных границ с помощью силы». В первом заявлении Клинтона по поводу применения военной силы подчеркивалось: «Это внутреннее дело России. И мы надеемся, что порядок будет восстановлен с минимальным кровопролитием и насилием. Именно это мы советовали и поощряли». Даже после нескольких месяцев боевых действий Клинтон продолжал рассматривать данную «проблему» как «внутреннее дело», давая тем самым понять, что у США нет морального права вмешиваться и оказывать влияние на ситуацию в России{437}. Николас Берне, заменивший в 1995 году Майкла Маккерри на посту пресс-атташе Госдепартамента, отмечает: «Чечня означала грубое прозрение для администрации, но большинство на ранних стадиях в 1995 году рассматривало это как внутреннюю проблему Российской Федерации». Администрация не собиралась превращать конфликт в международный кризис{438}.

Американцы также согласились с доводами «теории домино» Ельцина. Он объяснял, что если Чечня выйдет из Российской Федерации, то за ней последуют другие республики. Российские представители еще до начала военной акции в Чечне постоянно подчеркивали такую угрозу. Объясняя свой отказ от критики военных действий Ельцина, американские правительственные чиновники повторяли эти опасения распада России, подчеркивая, что такой исход не отвечал бы национальным интересам США. Как объяснил корреспонденту газеты «Вашингтон пост» Джефри Смиту один анонимный высокопоставленный чиновник, «я согласен с аргументами Ельцина, что, если Чечне позволить отделиться от Москвы, другие республики почувствуют искушение сделать то же самое». Кристофер отмечал, что Ельцин, «по-видимому, сделал то, что должен был сделать, чтобы не допустить отделения этой республики». Спустя несколько лет Тэлботт вспоминал, что одним из самых страшных кошмаров была мысль о том, что Россия слишком слаба, чтобы защитить свои границы: «Чечня иллюстрировала не столько жестокость российской силы, сколько опасность продолжения распада» {439} . В более общем плане и по контрасту с оценкой Советского Союза десятилетней давности считалось, что более слабая Россия, то есть Россия, не способная осуществлять суверенитет в своих границах, является проблемой и угрозой Соединенным Штатам» [93] .

Клинтон, однако, не ограничивал свою политику по Чечне уважением российского суверенитета. Американский президент приложил немало усилий для объяснения и оправдания действий Ельцина, сравнивая борьбу России с южными сепаратистами с американской гражданской войной, таким образом проводя параллель между Ельциным и Линкольном. В январе 1995 года Майкл Маккерри, который вскоре должен был стать пресс-секретарем президента, впервые публично намекнул на американскую гражданскую войну. «У нас долгая демократическая история, которая включает такой эпизод из прошлого нашей страны, когда нам пришлось иметь дело с сепаратистским движением в ходе вооруженного конфликта, получившего название гражданской войны» {440} . [94] Если бы аналогия больше не упоминалась, то высказывание Маккерри могли бы воспринять просто как его собственную импровизацию. Однако более чем через год Клинтон повторил это в Москве. Отправившись в Москву в апреле 1996 года главным образом для оказания помощи в переизбрании Ельцина, Клинтон во время их совместной пресс-конференции прочел журналистам краткую лекцию по американской истории. «Я хочу напомнить вам, что когда-то у нас в стране была гражданская война, в которой мы потеряли пропорционально населению страны больше людей, чем в любой из войн XX века. В этой войне, которая шла из-за принципа, что ни один штат не имеет права выхода из нашего союза, отдал свою жизнь Авраам Линкольн» {441} .

Стоя за спиной своего шефа, когда он развивал эту тему, представители администрации Клинтона, в первую очередь Тэлботт, пришли в ужас от этого сравнения. Клинтон, однако, совсем не был склонен оправдываться. Тэлботт вспоминает, что Клинтон заранее апробировал этот аргумент в приватной обстановке: «Как только эти слова слетели с языка Клинтона, я должен был ухватиться за них и объяснить, чтобы он никогда не повторял их. Но я этого не сделал. По возвращении домой была крупная разборка. Реакция Клинтона: “Если Ельцин победит, никто не вспомнит, что говорили республиканцы, требуя отказать ему в поддержке. Но если он проиграет, будут винить меня. Я до боли хочу, чтобы этот парень победил”»{442}.

Некоторые пытались оспорить безоговорочную поддержку Клинтоном чеченской войны Ельцина. Лэйк призывал Россию искать мирное разрешение конфликта и критиковал Россию за методы ведения этой войны. Выступая за несколько месяцев до российских президентских выборов перед одной проельцински и прорусски настроенной аудиторией, Лэйк говорил: «Мы выступаем против любых форм терроризма. Но мы также решительно осуждаем средства, которые русские используют в Чечне. Широкое и неразборчивое применение силы привело к ненужному кровопролитию и подорвало поддержку России. Надо разорвать этот порочный круг насилия». Тэлботт также заявлял, что военная акция в Чечне нарушает международные стандарты защиты прав человека, зафиксированные в Заключительном акте Хельсинки, а также в документах Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) и ООН. Кристофер отмечал, что продолжение конфликта на Кавказе затормозит процесс внутренних реформ в России и ее движение в направлении интеграции с Западом. «Мы хотим видеть стабильную и демократическую Россию, являющуюся членом международного сообщества. И нам не хотелось бы видеть Россию, погрязшую в военном конфликте, который подрывает процесс реформ и изолирует ее от международного сообщества»{443}.

В то же время Кристофер, Тэлботт и другие американские деятели утверждали, что чеченский конфликт не означает конца реформ в России. Тэлботт в то время говорил: «Мы считаем, что Россия должна прекратить насилие и убийства и срочно искать пути мирного решения и примирения с народом Чечни. В то же время мы считаем преждевременным рассматривать провал в Чечне как смерть демократии, свободы и реформ по всей России». Кристофер даже похвалил российские вооруженные силы за проявление сдержанности{444}.