Чтение онлайн

Но какова была очевидная альтернатива? Некоторые представители администрации давали утечки о том, что американским дипломатам следует установить какой-то рабочий контакт с Жириновским. Однако расистские заявления Жириновского относительно национальных меньшинств России, обещание пустить по ветру ядерные отходы в направлении Балтийских государств и неоимпериалистические притязания на Аляску делали его весьма непривлекательным партнером. В результате ведущие деятели администрации Клинтона решили осудить Жириновского и его движение [87] . Пресс-атташе Госдепартамента Майк Маккерри заявил, что высказывания Жириновского «отражают взгляды, которые полностью противоречат принципам демократии, нашим собственным взглядам по таким проблемам, как права человека, демократическому процессу, экономической реформе и отношениям между суверенными государствами» {419} . Поразмыслив еще несколько дней после выборов об альтернативных вариантах политики, представители администрации Клинтона, ссылаясь на «угрозу» Жириновского, решили еще больше увеличить помощь его оппонентам. Клинтон подчеркнул, что в Россию должно направляться больше помощи, которая создаст «сеть социальной безопасности» для облегчения страданий простых людей {420} . Управление международного развития и другие ведомства откликнулись на призыв президента созданием массы рабочих групп, проведением встреч по вопросам социальной безопасности, хотя каких-то действительно новых и конкретных инициатив не выдвигалось.

Команда Клинтона, однако, находила утешение в том, что в России была принята новая Конституция, и это имело положительное значение для экономической реформы. В долгосрочном плане принятие Конституции действительно помогло разграничить ответственность в сфере выработки экономической политики. Но самое главное — российский Центральный банк стал в большей мере подотчетен президенту и начал проводить более сдержанную в плане инфляции политику. (Однако до выработки действительно здравой финансовой политики еще было очень далеко.) В краткосрочном же плане результаты выборов дискредитировали реформаторов и их политику. После провала на выборах Гайдар и его партнер по избирательному блоку Борис Фёдоров в январе 1994 года покинули правительство. Следуя примеру своих русских товарищей, два самых видных западных советника российского правительства — Андерс Аслунд и Джефри Сакс также оставили свои неоплачиваемые должности. Сакс предсказывал российской экономической реформе очень мрачное будущее. Его интеллектуальные партнеры в России разделяли этот пессимизм {421} . [88]

Некоторые деятели администрации Клинтона, отвечавшие за экономическую помощь, стали задаваться вопросом о целесообразности продолжения западной помощи России, особенно в рамках программ МВФ, предусматривавших существование в Москве функционирующего и дисциплинированного правительства. Однако прямо противоположная политика — делать меньше или вообще прекратить поддержку по линии МВФ — представлялась еще более проблематичной. Могла ли администрация Клинтона, находившаяся у власти менее года и раструбившая на весь мир историческое значение российских реформ, отказаться от своей политики? Единственным человеком, намеренным не отступать от нее, оказался сам босс — Билл Клинтон.

Однако год спустя перед администрацией Клинтона возникла еще большая проблема. 2 декабря 1994 г. российские самолеты начали наносить бомбовые удары по территории отколовшейся республики Чечня на Северном Кавказе. 11 декабря в Чечню вошли три колонны российских войск{422}. Вскоре последовало полномасштабное вторжение сухопутных сил. Второй раз за два года Ельцин пустил в ход против собственного народа военную силу, на этот раз в особенно жестокой манере, без учета гражданских потерь. В Вашингтоне и в Москве те, кто когда-то поддерживал Ельцина, стали сомневаться в своей первоначальной оценке этого человека и его режима. Российская «реформа» не принесла ни прогресса, ни стабильности.

Решение Ельцина о вторжении в Чечню явилось не только ударом по консолидации демократических сил, но в известном смысле было результатом слабости демократических институтов и демократических сил в России. Одобренная в декабре 1993 года новая Конституция усилила исполнительную власть. Прорыночные технократы приветствовали создание этого суперпрезидентства, которое было в большей степени изолировано от влияния общества, не связано системой сдержек и противовесов и в силу этого теоретически могло проводить экономические реформы. Однако те же самые институты могли быть использованы совсем не в либеральных целях, если либералы потеряют свои привилегированные позиции в Кремле и правительстве. После провала на выборах в декабре 1993 года так оно и случилось {423} . [89] Вместо них власть и влияние сосредоточились в руках новой группировки, которую либеральная пресса окрестила после вторжения в Чечню «партией войны». Состоящая из нескольких ключевых фигур в Кремле, представителей военных ведомств и лиц, тесно связанных со службами безопасности, эта группа включала: министра обороны Павла Грачева, первого заместителя премьер-министра Олега Сосковца, заместителя премьер-министра Николая Егорова, секретаря Совета безопасности Олега Лобова и личного охранника Ельцина Александра Коржакова {424} .

И хотя некоторые из перечисленных деятелей были в правительстве Ельцина с самого начала, влияние этой «коалиции ястребов» в 1994 году возросло, в то время как влияние либералов и групп, представлявших либеральные интересы, уменьшилось. Чтобы «спасти» Россию от коллапса и добиться победы на предстоящих президентских выборах, эта группа призывала Ельцина занять более жесткую позицию в отношении Чечни [90] . По расчетам этой группировки политиков и стоявших за ними групп специальных интересов, военная победа в Чечне должна была подтвердить их важность для российского государства {425} .

В российском обществе это виделось совсем по-другому. С самого начала две трети россиян осуждали войну, и на протяжении последующих двух лет эта цифра постоянно росла. Если бы интересы народа были адекватно представлены в государстве через обычную систему плюралистических институтов, имеющихся в стабильных либеральных демократиях, решение о военной акции могло не пройти.

Чеченский кризис клокотал на протяжении нескольких лет. В августе 1991 года президент Чечни Джохар Дудаев и его правительство провозгласили независимость республики. В последующие три года Чечня сохраняла фактическую независимость. В этот период Российское государство было слишком слабым, чтобы утверждать свой суверенитет над отколовшейся республикой. Однако к осени 1994 года Ельцин и его клика «партии войны» осмелели, отчасти потому, что их противники на Съезде потерпели поражение, отчасти в силу того, что новая Конституция придала московскому режиму большую легитимность, а также потому, что после принятия новой Конституции 1993 года Чечня стала выглядеть более радикальной по сравнению с другими автономными республиками. К весне 1994 года все остальные республики, включая независимо настроенный Татарстан, подчинялись Конституции, оставляя Чечню как «единственное прибежище сепаратистов в России»{426}.

В связи с потоком оскорблений со стороны Дудаева в адрес России по поводу ее суверенитета в ходе проходивших весной переговоров о заключении федерального договора, а также захватом этим же летом террористами автобусов в регионе Ельцин принял решение о применении военной силы. После провалившейся попытки государственного переворота, подготовленной Федеральной службой безопасности (ФСБ) — одним из преемников советского КГБ, начались полномасштабные атаки с воздуха и вторжение сухопутных войск. Накануне вторжения министр обороны Грачев предсказывал, что военные действия закончатся через несколько часов. Он здорово просчитался. К лету 1996 года, когда Россия, наконец, завела разговор о мире, погибли 45-50 тысяч российских граждан [91] .

Решение Ельцина о вводе войск в Чечню стало сюрпризом для «российской» команды Клинтона {427} . До военного конфликта в Чечне в американской администрации даже не было и речи о политике в чеченском вопросе. Вспоминает Тэлботт: «Это было неприятно. Мы опоздали, да и вообще это было на периферии нашего внимания. У меня нет ответа. Думаю, что, если бы вы запросили компьютер по ключевому слову «Чечня», — не знаю, как в отношении телеграмм, но, вероятнее всего, вы не нашли бы там много наших справок. Это в любом смысле был экзотический, периферийный вопрос» [92] .

Ведущие деятели администрации Клинтона только один раз, в апреле 1994 года, обсуждали Чечню, когда поступила разведывательная информация о заявлении Дудаева, что он имеет ядерную бомбу. Дальнейшее расследование показало, что такое хвастливое заявление не соответствовало действительности, но этот факт убедил некоторых представителей администрации Клинтона, что Дудаев является нестабильным и опасным лидером{428}. Окружение Клинтона стало выражать обеспокоенность возможностью применения силы Россией на Кавказе, когда начала поступать разведывательная информация о глубокой вовлеченности России в движение за независимость Абхазии — одной из грузинских республик. Вопрос был настолько важен для США, что было созвано заседание Комитета руководителей ведомств, а не обычное для подобных случаев совещание действовавшей при Тэлботте небольшой межведомственной рабочей группы. Администрация, однако, была не готова к полномасштабному применению Россией военной силы в одной из ее собственных республик. И все же отношение к Чечне было негативным. Тэлботт пишет: «Во время российской революции 1991 года Чечня провозгласила независимость. Если бы Чечня действительно стала независимой, как там утверждали, она бы немедленно оказалась государством-банкротом или государством-изгоем. Похищения людей, торговля наркотиками, отмывание денег, незаконная торговля оружием, фальшивомонетничество, торговля живым товаром — женщинами и детьми были обычными явлениями. Это была анархистская утопия и вообще кошмар для любого правительства»{429}.

Чеченский правитель (или неправитель), председательствовавший над всей этой анархией, был, по мнению Тэлботта, особенно одиозной личностью. «Вместо того чтобы считать Дудаева отцом-основателем нации, — пишет Тэлботт, — его, по крайней мере за рубежом, воспринимали как ренегата. Если бы внешний мир получше присмотрелся к нему, то нашел бы еще меньше причин терпеть его, поскольку он расстреливал демонстрантов и использовал свою личную охрану для убийства политических противников. В отношении инцидента с атомной бомбой Тэлботт прямо говорит, что он был просто «придурком». К тому же американские разведывательные источники сообщали, что он пользовался международной поддержкой враждебных США кругов, как это стало более очевидно после 11 сентября 2001 г.{430} Соответственно, когда российские силы вторглись в Чечню, администрация Клинтона не поспешила на помощь Дудаеву. Однако, в отличие от почти единодушной поддержки расстрела Ельциным парламента в октябре 1993 года, внутренняя дискуссия в администрации по Чечне была более острой. Все эксперты были согласны, что Соединенные Штаты должны были уважать территориальную целостность России, никто не высказывался за признание Чечни. Тем не менее, некоторые хотели послать Ельцину сигнал недовольства его методами сохранения Российской Федерации. Помощник Тэлботта Виктория Нуланд вспоминает: «В Чечне все было по-другому. У нас многие считали, в том числе и я, что нужно было что-то сделать, чтобы русским стало жарко. Это было просто необходимо сделать, потому что мы считали, что их реакция была несоразмерна угрозе»{431}.