Чтение онлайн

Несмотря на положительное отношение к Договору СНВ-2, Путин не проявлял интереса к заключению сделки с американским президентом, который находился у власти восьмой, и заключительный, год. Его советники также считали целесообразным подождать преемника. В июне Клинтон поехал в Москву для встречи с Путиным в последней надежде заключить соглашение, но успеха не добился. На пресс-конференции после этой встречи Тэлботт сообщил: «Президент Путин совершенно четко заявил президенту Клинтону: Россия продолжает выступать против предложений США, сделанных в сентябре прошлого года, о модификации Договора по ПРО с целью разрешения первой фазы развертывания ограниченной противоракетной обороны»{1001}. В своих мемуарах Тэлботт так пишет о дискуссии по вопросам противоракетной обороны между Клинтоном и Путиным: «Путин произнес почти 200 слов, но все это сводилось к одному — “нет”»{1002}.

По мнению Бергера, «главная причина, по которой не удалось достичь соглашения, заключалась в том, что Путин хотел иметь дело с новой администрацией, что никак нельзя было назвать иррациональным. Я попытался убедить их, что им надо работать с нами, объясняя, что у них было 75% шансов на то, что в дальнейшем обстановка ухудшится, и 25% — что она останется прежней. В случае избрания Буша система противоракетной обороны станет более мощной, а заинтересованность в сохранении Договора по ПРО ослабнет. Если будет избран Гор, он сделает не меньше нашего, а с учетом образа мыслей Гора, может быть, даже и больше. Новая администрация получит соглашение в области как наступательных, так и оборонительных вооружений — фактически такую систему обороны, которая нейтрализует угрозу со стороны государств-изгоев не через 20 лет, а в следующем десятилетии. Но они, во-первых, решили не связываться с нами, и, во-вторых, мы сами не смогли добиться от Пентагона согласия на снижение численности боезарядов до 1500 единиц, как этого хотели русские, что могло иметь решающее значение»{1003}. Путин, предположительно, знал из высказываний Клинтона по данному вопросу, что он не выйдет в одностороннем порядке из Договора по ПРО, даже если Россия категорически откажется от его модификации{1004}.

Летом 2000 года Клинтон должен был принять официальное решение относительно системы противоракетной обороны. Для того чтобы к 2005 году иметь готовую систему, способную противостоять потенциальной угрозе со стороны Северной Кореи, очерченной в докладе комиссии Рамсфельда, надо было весной 2001 года начать строительство на Аляске противоракетных комплексов. Для того чтобы начать строительство в 2001 году, администрация должна была осенью 2000 года официально уведомить о своем намерении выйти из договора, поскольку в нем предусматривалось уведомление за шесть месяцев. Клинтон, называвший Национальную систему противоракетной обороны «гигантской банановой коркой», не стремился к принятию решения о начале ее строительства. Когда первое испытание этой системы в июле 2000 года окончилось неудачей в довершение к предыдущим испытаниям, которые дали неоднозначные результаты, Клинтон получил необходимый повод для того, чтобы избежать принятия решения о начале строительства в период своего президентского срока. 1 сентября он объявил, что оставляет своему преемнику решение о том, какую систему строить. Кандидат в президенты Джордж Буш с готовностью ответил: «Я приветствую возможность действовать там, где они не смогли обеспечить лидерства в создании и развертывании эффективной ракетной системы, которая могла бы защитить все наши 50 штатов, наших друзей и союзников»{1005}.

Клинтон продолжал оставаться на той точке зрения, что взаимное гарантированное уничтожение, лежавшее в основе американо-советских отношений, все еще оставалось главной гарантией мира, даже в то время, как он сам стремился к сокращению ядерных арсеналов обеих сторон. Он объяснил это российскому народу, выступая в программе Московского радио во время встречи на высшем уровне в июне 2000 года, когда подводил итог своих усилий за прошедшие семь с половиной лет. «Я приложил много усилий для поддержки российской демократии, российской экономической реформы и той большой роли, которую Россия играет в мире. Я поддержал вхождение России в «восьмерку», в группу стран — экономических лидеров Азиатско-Тихоокеанского региона, установление специального партнерства с НАТО; наши войска действовали бок о бок на Балканах. И я намерен поддержать стремление России развивать отношения с Международным валютным фондом и Всемирным банком. Я считаю, что миру нужна сильная, процветающая и демократическая Россия, уважающая законы и право своих народов быть разными. Ради этого я работал. Поверьте мне, я не хочу отказаться от Договора по ПРО, от концепции взаимного сдерживания или стратегической стабильности. Мы с президентом Путиным хотим сократить численность наступательных ракет, но сохранить концепцию, которая все эти годы обеспечивала нашу безопасность»{1006}. Похоже, президент не заметил никакой иронии в том, что после всех усилий по интеграции России с Западом в конце своего срока пребывания у власти он аргументировал необходимость сохранения взаимного сдерживания.

Когда Путин решил использовать с новой американской администрацией свой шанс в плане стратегических ядерных вооружений, сразу же стало ясно, что прежняя российская команда Клинтона свою работу завершила. Однако для американских деятелей, работавших над широким кругом вопросов безопасности, оставалась более важная проблема: отношения России с Ираном. И хотя в 1995 году вице-президент Гор и премьер-министр Черномырдин вроде договорились об ограничении российской помощи Ирану, Россия не прекратила сотрудничество с ним в области ракетной и ядерной технологий, а в конце 1999 года даже отказалась соблюдать договоренность о прекращении поставок Ирану обычных вооружений.

По аналогии со своей стратегией начала 90-х годов администрация Клинтона попыталась во время своего второго срока найти соответствующий «пряник» для Москвы, который отвлек бы ее от Ирана и в то же время удержал бы Конгресс от применения к России санкций за ее торговлю с Ираном. Однако модель российско-иранских отношений, сложившаяся после 1994 года, сохранялась. Американская сторона пыталась разъяснить Ельцину то, что ей было известно об иранской программе и российской помощи, а Ельцин и Черномырдин продолжали отрицать какие-то нарушения со стороны России. Например, на встрече в Хельсинки в 1997 году в ответ на жалобы Клинтона о передаче Ирану технологий Ельцин заявил: «Билл, я говорю тебе, что это абсолютно не так. Эта технология может поступать из Северной Кореи или Китая, но не из России. Недавно в Москве был премьер Израиля Бенджамин Нетаньяху и тоже говорил что-то такое. Но я проверил и убедился, что ничего подобного нет. Мы хорошо понимаем исламский фундаментализм и то, что он представляет угрозу для нас… Говорю тебе, что я никогда не пойду на передачу Ирану ракетной технологии»{1007}.

Тэлботт пишет, что вскоре после хельсинкской встречи «Министерство атомной энергетики и другие российские ведомства стали использовать факт расширения НАТО как предлог для наращивания поставок вооружения в Иран». В ходе встречи «восьмерки» в июле 1997 года в Денвере Ельцин предпринял слабую попытку объяснить Клинтону поведение России: «Из-за неуклюжести нашей демократии мы иногда разрешаем нашим предприятиям иметь прямые контакты с Ираном и самостоятельно заключать соглашения»{1008}. После этого два президента решили создать новый канал для решения этой проблемы: американскую сторону Клинтон поручил представлять высокопоставленному дипломату Фрэнку Визнеру, а Ельцин остановил свой выбор на главе Российского космического агентства Юрии Коптеве. В 1993 году Ельцин уже поручал Коптеву найти решение проблемы ракетной сделки с Индией, и тем летом оказалось достаточно американского предложения о сотрудничестве в космосе. И снова американцы предлагали России увеличить число запусков искусственных спутников, что «сулило потенциальную выгоду в сотни миллионов долларов», если только Россия прекратит продажу ракетной технологии Ирану{1009}.

Осенью 1997 года Ельцин продолжал отрицать какое-либо участие России в оказании помощи Ирану. После встречи в Москве с президентом Франции Шираком Ельцин заявил: «Нас обвиняют в том, что мы поставляем Ирану ядерные или ракетные технологии. Это абсолютно не соответствует истине». На встрече с Ельциным в Москве Гор также заявил, что «у него нет никаких сомнений в том, что Россия серьезно и искренне желает положить конец любому несанкционированному экспорту ракетной технологии», и обе страны «испытывают одинаковую тревогу по поводу распространения оружия массового поражения и распространения технологий, которые могут быть использованы для доставки оружия массового поражения, таких как технологии баллистических ракет»{1010}.

Бывший старший директор СНБ по делам России, Украины и Евразии Уильям Кортни считает, что американские лидеры самого высокого уровня совершали ошибку, когда после встреч с российскими коллегами охотно повторяли их утверждения о том, что Россия стремится разрешить проблему поставок Ирану технологий, способствующих распространению средств массового поражения. Они также создавали впечатление, что эти проблемы решаются, в то время как в действительности подобная деятельность российских организаций продолжалась «как и прежде», а российские лидеры продолжали публично заявлять, что обеспокоенность США была необоснованна и политически мотивированна. Естественно, что после встреч в сентябре с Гором Черномырдин заговорил уже по-иному. В отношении российской помощи в строительстве реактора в Бушере Черномырдин заявил: «У нас есть обязательства, и мы их выполним. Если кому-то хочется, чтобы мы изменили эти обязательства, то мы на это не пойдем»{1011}. И хотя у администрации США никогда не было уверенности в том, что помощь Бушеру прекращена, но даже в тех сферах российско-иранских отношений, которые, казалось, не представляли проблем (например, продажа обычных вооружений), обязательства России в конечном счете так и не были выполнены.

Представители Израиля лоббировали в Конгрессе принятие санкций, но администрация была против, опасаясь, что это может испортить отношения Клинтона с Ельциным. Однако в октябре Клинтон все же направил Ельцину послание, которое Тэлботт описывает как «одно из самых жестких, которые направлялись кому-либо из иностранных лидеров за весь период его президентства», с просьбой издать указ, запрещающий всякий экспорт в Иран технологий баллистических ракет. Клинтон подчеркнул, что посол по особым поручениям Визнер и директор ЦРУ Джордж Тенет делились разведывательной информацией с Россией «в беспрецедентных масштабах». Он также выразил надежду, что к моменту, когда посол Визнер в начале ноября прибудет в Москву, положение улучшится{1012}.

За посланием Клинтона последовал его телефонный разговор с Ельциным, и снова Ельцин заявил, что никакой проблемы не существует. Ответ Ельцина последовал так скоро, что, по предположению Тэлботта, он был написан еще до телефонного разговора{1013}. Администрация отчаянно надеялась найти какой-то действенный стимул, чтобы добиться сотрудничества России, но ей это не удалось. Заместитель советника по национальной безопасности Джеймс Стейнберг с горечью отмечает: «Мы всячески старались задобрить Россию. Мы думали, что сможем просто купить Северную Корею, и точно так же без проблем мы купим и русских. Но они отказывались продаваться. Я все еще не понимаю, почему наши «пряники» не подействовали. Они просто не обратили на них внимания»{1014}. А вице-президент Гор с разочарованием сказал премьер-министру Примакову: «Вы можете получить жалкий ручеек денег от Ирана или золотую жилу от нас, но нельзя иметь и то, и другое. Почему же вы пытаетесь получить и то, и это?»{1015}. Фактически Россия могла иметь «то и другое», поскольку американские корпорации, получавшие прибыль от деятельности совместных с русскими предприятий, всячески старались ограничить возможности администрации Клинтона связать такой «пряник» для России, как квоты на запуск спутников, с ее поведением в Иране{1016}.