Чтение онлайн

Заявление президента Буша, однако, не развязало Путину руки в Чечне. Во время второй чеченской войны российские вооруженные силы и так делали в Чечне все, что хотели, практически без оглядки на мнение американцев. Однако это заявление подчеркнуло тот факт, что у Америки и России появился общий враг. Путин уже на протяжении нескольких лет пытался доказать это своим американским партнерам. В ноябре 1999 года, еще будучи премьер-министром, он опубликовал в газете «Нью-Йорк таймс» статью, в которой обратился к американской общественности: «Представьте обычных жителей Нью-Йорка или Вашингтона, спящих в своих домах. И вдруг в один момент сотни из них гибнут в районе «Уотергейта» или в своих квартирах на Вест-сайд в Манхэттене»{1068}. Путину было приятно узнать, что президент Буш наконец публично признал, что у них есть общее дело. В ходе последующих встреч Буша с Путиным вопрос о Чечне никогда не был самостоятельным пунктом повестки дня. Один журналист заметил: «Буш поразительно дисциплинированно игнорировал нарастающую жестокость военной кампании против сепаратистов в Чечне, которую вдова Нобелевского лауреата и активиста движения за права человека Андрея Сахарова Елена Боннэр назвала «политическим геноцидом» чеченского народа»{1069}.

Перед встречами российского и американского президентов представители администрации Буша неоднократно подчеркивали, что вопрос о Чечне обстоятельно обсуждался за закрытыми дверями{1070}. Однако когда Буш публично упоминал ситуацию в Чечне, он и высшие представители его администрации часто повторяли характеристику, данную Путиным военным операциям в Чечне, — борьба с терроризмом. На встрече «восьмерки» в Канаде летом 2002 года Буш подтвердил: «Президент Путин является стойким борцом с терроризмом. Он знает, что это такое, потому что непосредственно встречался с ним… Он видел террор своими глазами и понимает характер этой угрозы. Мы оба осознаем, что не может быть мира, пока террористам будет позволено убивать невинных людей. Поэтому я рассматриваю президента Путина как союзника, сильного союзника в борьбе с терроризмом»{1071}. Даже госсекретарь Колин Пауэлл стал по-иному высказываться о чеченском конфликте, заявив в мае 2002 года, вскоре после московской встречи на высшем уровне: «В Чечне Россия ведет войну с терроризмом, в этом нет сомнения, и мы это понимаем»{1072}. Подобные высказывания наводили на мысль, что дискуссия по Чечне за закрытыми дверями была не такой острой, как это утверждали представители США.

В администрации Буша отмечались разногласия по Чечне. И хотя сам президент со времени избирательной кампании 2000 года не высказывался по Чечне в критическом духе, некоторые представители его администрации осуждали российскую военную операцию. Будучи вынужденной высказаться по Чечне, Кондолиза Райc выделила несколько нюансов: «У нас есть определенные разногласия с российским правительством по Чечне. Мы заявили им, что разделяем их точку зрения, что чеченские лидеры не должны поддерживать контакты с террористическими элементами в регионе, а в этом регионе такие элементы есть. Однако не каждый чеченец является террористом, и у чеченцев есть вполне законные интересы для политического решения [sic!], которые российское правительство должно учитывать. И мы настойчиво добиваемся от российского правительства политических действий в Чечне»{1073}.

Посол США в России Александр Вершбоу особенно резко осуждал методы военной кампании, призывая к политическому решению и проводя грань между воюющими в Чечне международными террористами и местными бойцами, добивающимися независимости {1074} . В публичных выступлениях заместитель помощника госсекретаря по делам Европы и Евразии Стивен Пайфер тоже подчеркивал необходимость проводить грань между борцами за свободу и международными террористами и «призывал г. Масхадова и других умеренных чеченских лидеров отмежеваться от террористов». Пайфер также прямо заявлял, что «угроза, создаваемая гражданским лицам в Чечне, является предметом нашей серьезной обеспокоенности; ситуация с правами человека остается неблагополучной, есть нарушения с каждой стороны» {1075} . [194] В период до 11 сентября госсекретарь Пауэлл тоже подчеркивал необходимость политического решения. В ходе слушаний по утверждению его кандидатуры он подчеркнул: «Они должны найти политическое решение. Это — единственный способ прекратить ужасный конфликт и установить мир в регионе. В то же время мы будем требовать от русских отчета о соблюдении таких международнопризнанных норм, как Женевская конвенция, и они должны предоставлять международным организациям гуманитарной помощи доступ к гражданскому населению, которое бедствует в этом регионе» {1076} . После 11 сентября Пауэлл стал называть российскую военную кампанию антитеррористической операцией, но продолжал призывать к политическому решению {1077} .

Но если риторика администрации Буша в чеченском вопросе существенно изменилась за два года ее пребывания у власти — от весьма критической до вполне сочувственной, при этом отдельные инакомыслящие продолжали подчеркивать негативные стороны, реальная политика со времен Клинтона изменилась очень мало. Когда в процессе слушаний о назначении на должность Пауэлла спросили, чем подход Буша к Чечне будет отличаться от политики Клинтона, он сказал: «Я не знаю, что на это ответить»{1078}. Последующие заявления представителей администрации по Чечне показали, что фактически в этой политике мало что изменилось{1079}. По основным аспектам чеченской проблемы представитель Госдепартамента Ричард Ваучер высказался следующим образом: «Можно отметить, что наша политика не изменилась. Мы считаем Чечню частью России». Он также добавил, что «они должны предпринять шаги, чтобы прекратить насилие, военного решения этой проблемы не существует, и они должны — обе стороны должны — найти верный путь, начать диалог и добиться политического решения»{1080}. При Буше Соединенные Штаты продолжали оказывать региону гуманитарную помощь. В то же время представители его администрации воздерживались от выдвижения новых политических инициатив по Чечне. Они не стали играть более активную роль в регионе, как это видел Збигнев Бжезинский, и не предложили русским и чеченцам посреднические услуги США.

И хотя в самой чеченской войне мало что изменилось с тех пор, как кандидат в президенты Буш обещал применять санкции в отношении России до тех пор, пока она не перестанет бомбить «женщин и детей» и вызывать «огромный поток беженцев из Чечни», никакие санкции не применялись{1081}. Единственное существенное изменение коснулось политической риторики. Клинтон скрепя сердце включал критические реплики по поводу чеченской войны в тезисы своих выступлений, а Буш их просто исключил.

Чеченская война была не единственным примером отхода от демократии с момента прихода к власти Путина. Почти все демократические институты не только не укрепились, но, наоборот, были ослаблены. На «вахте» Путина государство заткнуло рот критически настроенным средствам массовой информации. Две крупнейшие государственные телевизионные компании были полностью подчинены Кремлю. Затем Путин и его сподвижники овладели контролем над НТВ — единственной крупнейшей телевизионной компанией, которая решалась критиковать Путина [195] . Российские власти также подвергали арестам и запугивали журналистов печатных СМИ, отказывая в визах иностранным журналистам, пытавшимся попасть в Чечню. Руководитель Центра экстремальной журналистики Олег Панфилов сообщал, что «за три года пребывания Путина у власти против журналистов было возбуждено больше уголовных дел, чем за все десять лет правления Ельцина» {1082} . Путин также ввел в действие новую систему формирования Совета Федерации, которая подчинила верхнюю палату парламента исполнительной власти [196] . В нижней палате — государственной Думе Путин и его союзники использовали ресурсы государства для обеспечения избрания большинства, поддерживающего политику Кремля. Правительство Путина вмешивалось в избирательную кампанию в ряде регионов, отстраняя кандидатов оппозиции от участия в выборах и не допуская повторного баллотирования тех руководителей, которые выступали с недружественных Кремлю позиций. Эти грубые нарушения избирательного процесса в ходе целого ряда региональных выборов ставят под сомнение статус России как представительной демократии. Путин стремится также изолировать российское гражданское общество от Запада. В 2003 году его правительство выдворило из Чечни представителей Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе, разорвало отношения с американским Корпусом мира, отказало в возвращении в Россию директору Московского центра солидарности АФТ-КПП Айрин Стивенсон. Отказывалось в визах западным журналистам и даже американским дипломатам, следовавшим транзитом через Россию.

Реакция администрации Буша на все это с трудом поддается учету. На высшем уровне во время встреч с Путиным президент Буш редко упоминал демократию в своих публичных высказываниях. Представители США поясняли, что Буш решил обсуждать эту проблему с Путиным в приватном порядке{1083}. Даже проблемы свободы прессы публично не обсуждаются{1084}. Как и по вопросу Чечни, американские чиновники низкого уровня высказывались более открыто и более критически об антидемократических тенденциях в России, чем высшие представители администрации (хотя советник по национальной безопасности Кондолиза Райc намеренно встречалась с активистами-демократами и независимыми российскими журналистами). В Москве посол Вершбоу выступал против злоупотреблений российских властей в отношении независимых средств массовой информации, активистов движения за права человека и защитников окружающей среды{1085}. Госдепартамент в своем ежегодном докладе о положении с правами человека в мире подробно и конкретно отражал нарушения этих прав в России. Надо отдать должное сотрудникам посольства США в Москве, выразившим свое возмущение прекращением деятельности в России Корпуса мира и отказом в визе Айрин Стивенсон. Вершбоу заметил: «Просматривается четкая тенденция. Силы, не убежденные в правильности демократизации России и ее интеграции с Западом… пробуют играть мускулами»{1086}. У Вершбоу было очень мало возможностей, особенно без поддержки президента, как-то повлиять на пересмотр этих решений.

Несмотря на эти слова и символические жесты, проблема эрозии демократии в России не относилась к числу приоритетных тем российской политики администрации Буша. Лично президент направил на это лишь очень малую часть своего политического капитала, а его администрация даже рекомендовала провести жесткое сокращение финансирования программ помощи развитию демократии в России.

По словам активистов движений в защиту прав человека и сторонников демократии в России, такое изменение политики крайне отрицательно отразилось на их статусе. В начальный период администрации Буша эти группы с оптимизмом относились к возвращению в Белый дом республиканцев. Буш говорил правильные вещи и создавал впечатление готовности проводить жесткую линию в отношении кремлевских властей. Однако после 11 сентября активисты демократического движения в России отметили вполне реальное изменение тона заявлений Буша по России. Исполнительный директор российской организации «Мемориал» Татьяна Касаткина отмечает, что она и ее сподвижники были «не удовлетворены» высказываниями Буша по правам человека во время его первого визита в Россию в мае 2002 года. «Он говорил о Чечне и правах человека только мимоходом. Не было ничего похожего на то, что он говорил во время избирательной кампании»{1087}. Теперь эти группы чувствовали себя покинутыми. Руководитель Московской хельсинкской группы Людмила Алексеева объясняла: «Включение России в антитеррористическую коалицию стало для западных демократий поводом для оправдания всякого рода нарушений. Тот союзник, которого мы (российское движение за права человека) имели в лице правительств стран Запада, США, Евросоюза и Канады, стал союзником уже в гораздо меньшей степени»{1088}. Другие активисты российского движения за права человека жаловались, что ссылки Буша на общую войну Америки и США с терроризмом дали российским офицерам в Чечне еще большую свободу действий. Активист движения солдатских матерей Валентина Мельникова в ответ на высказывания Буша в ходе встречи на высшем уровне в мае 2002 года отметила: «Мы убеждены, что то, как он говорил об этом (о борьбе с терроризмом. — Авт.), только развяжет руки нашим военным»{1089}.

Относительно экономической реформы у администрации Буша не было особой необходимости принимать какие-то политические решения, поскольку правительство Путина проводило экономические реформы, не обращаясь за внешней финансовой или технической помощью. Команда Путина провела важную налоговую реформу, добилась положительного сальдо торгового баланса, обеспечила сбалансированность бюджета и подавила инфляцию {1090} . В 1999 году Россия уже оправилась после финансового краха 1998 года и добилась роста ВВП в размере 3,2%. В 2000 году российская экономика добилась роста в 7,7% — наивысшего прироста за последние десятилетия, но затем в 2001 и 2002 годах сползла на уровень 5%. Успехи России в сфере экономики делали принятие решений относительно оказания ей помощи простым делом. Администрации Буша не приходилось решать, поддерживать или нет предоставление России новых кредитов МВФ, поскольку российское правительство о них не просило. Некоторые аналитики призывали простить долги России США, но российское правительство никогда так вопрос не ставило, и администрация Буша никогда этого не предлагала. Администрация Буша продолжила двусторонние программы экономический помощи, но с меньшим финансированием, и они не были в центре внимания политиков в обеих столицах. Администрация Буша распустила межправительственную комиссию, возглавлявшуюся на протяжении многих лет вице-президентом Гором и бывшим премьером Виктором Черномырдиным. Вместо этого она благословила целый ряд частных двусторонних организаций заниматься теми же проблемами с особым акцентом на стимулирование торговли и инвестиций [197] . Тем не менее, российская экономическая реформа уже больше не является важным пунктом американо-российских отношений, как это было в 90-х годах.

В статье, опубликованной весной 2002 года, главный эксперт по России в аппарате СНБ Томас Грэм так охарактеризовал попытки России провести экономическую реформу: «На заре XXI века Россия еще весьма далека от реализации больших надежд в отношении своего будущего, которые широко распространились в России и на Западе в момент распада Советского Союза. Если и был какой-то переход, то это был переход не к рыночной демократии, а скорее к традиционно российской форме правления, которая во многих аспектах является несовременной. Вопреки целям, которые ставили российское и западные правительства десять лет назад, России не удалось существенно интегрироваться с Западом»{1091}.