на главную - закладки

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Цельное чувство
на обложку

Цетлин Михаил Осипович
Шрифт:

Продавец картин

Умный, грустный, с большим лбом и кожей В складках иронических — вот так. Флегматично сильный, не тревожа Мир чрез мир идущий, чуть похожий На больших, худых, не злых собак. Был и анархистом… Надоело! — Голодать. Статьи писать. Мечтать. Может быть и будет — что за дело! Только нет: упорной, черствой, целой Жизни не сломать ведь, не сломать. Книги брось, пройдись-ка по Парижу, Громко проклинай иль зло шепчи Городу глухое «ненавижу». Он в ответ: «Людей, как бисер, нижу В ожерелья. Покорись! Молчи!» Покорился. Мускулы упруги, Гибок ум. На ум здесь есть цена. Дни и годы — круги, круги, круги. Так женился. Ласковой подруги Принял ношу он на рамена. Опьянялся книгами, стихами, Красками сияющих картин, Сладкими прекрасными грехами, Пьяными и острыми духами. Но порой вставал в нем мутный сплин. И когда в гостях у принципала Шелестел нарядов пышный шелк И сияли нежных плеч опалы, Просыпалось то, что тайно спало: В добром псе — свободный, злобный волк. И тогда вдруг становилось жутко Томной собеседнице его. «Что я — дама или проститутка? Он влюблен иль это только шутка? Злая шутка, больше ничего!» И жена, ребенок, парижанка, Элегантно-милое дитя, Думала (а в сердце ныла ранка): «Для него я словно иностранка». И звала домой его, шутя. И в auto ему слегка ласкала Руку гантированной рукой. И пугалась вдруг зубов оскала, Пламени, которое сверкало В глуби глаз его глухой тоской. Дома же огромными шагами Он ходил, как в клетке, по ковру. О борьбе с какими-то врагами Грезил. И топтал врагов ногами! Так всю ночь. И шел в бюро к утру…

Париж

Париж суровый, темный, черный. Как ночь темна, но как звездна! Как четко в небе видны зерна — Звезд золотые семена. Туманно-пыльный, дымно-белый Рефлектора молочный луч Пантерой вкрадчивой и смелой Бросается на груды туч. Тупым концом большого клина Обшаривает небосклон: Не видно ль призмы Цеппелина, Не тут ли вражий авион? Иду и пью холодный воздух. Какая тьма, какая тишь! Какой прекрасный строгий роздых Средь бурь и битв твоих, Париж!

Памяти Яковлева [1]

Он твердо жил и твердо умер, Из материалов крепких сбит. Чужой мундир. На кэпи нумер Чужого счета. Он убит! Убит так быстро, так мгновенно. Он умер, а не умирал. Как будто силой сокровенной По сердцу смерть себе избрал: Такую быструю, простую, Бесхитростную. Умер вдруг. Не сожалея, не тоскуя. Без долгой агонии мук. Как будто в жизнь его иную За руку твердо вывел друг.

1

С. — р, эмигрант, погибший волонтером во французской армии.

Пленные

Пленные вяло шли, Серые, обыкновенные, Дети тяжелой земли, Пленные. Словно каждый их шаг Делал возврат безнадежнее, Глубже окутывал в мрак Прежнее. Только один офицер В позе искусственной гордости Дать им старался пример Твердости. Чтоб аккуратно шаги Землю французскую мерили, Чтобы в мощь немцев враги Верили! Шаг был уныл у солдат, Лица ж их грустными не были… Жизни ли каждый был рад? Хлебу ли? О покоренной земле Греза исчезла ль их смутная, Чадно зачатая в мгле, Мутная? Рок уж не будет всегда Смертью грозить им иль раною. Радости смесь и стыда Странная — В них… Чистота и покой Душ, где уж бой еле помнится, Тихо безбольной тоской Полнится. Жадно смотрела толпа: «Те, кто к войне нас принудили, Те, чья жестокость слепа, Люди ли? Люди, как мы, лишь полней, Плотные, белокурые, Только грубей и грустней, Хмурые. Только мундиров покрой Странный, да длинные бороды». … Пленные шли как сквозь города Города!

Марат

Кутается в теплый халат Марат От жара и от озноба. Глаза горят и руки дрожат, Он людям брат, он не злой — Марат! Но он проклял мир, как проклятый ад, И в душе — горящая злоба. Он пишет, и пишет, и пишет — Марат. Каждый день листки корректуры. Глаза болят, ночники чадят, Он тяжко дышит и пишет — Марат, В промежутках глотая микстуры. На лице, на руках, на теле — сыпь. Словно сердца горячая лава Прорвалась, как фурункулов гнойная сыпь. Ночью мучат сны — страсти мертвая зыбь, И встает он, как птица ночная, как выпь, И строчит фельетон кровавый. Это боль и грязь, это стыд и грязь Всей неправды земной, окаянной, Что веками копилась и вот прорвалась. Он пишет и кровью дышит, смеясь… И пахнет удушливо ртутью мазь, И стынет горячая ванна…

Принцесса Луиза

«Vite, vite, au paradis, au trot, au galop!» Это Перед смертью в бреду говорила принцесса Луиза. О, галопом в рай! Кто смеет остановить карету Дочери короля? Или Дю-Барри, или маркиза И в рай посмеет пробраться интригами И будет на выходах Бога ближе к нему, чем она?! И там в раю посмеются над ее власяницей, над ее веригами, И будет даже в раю она не нужна! Или напрасно она променяла весь блеск Версаля На крохотную келью монастыря? Она не могла смотреть на эти нравы сераля Людовика Пятнадцатого, ее отца, короля. Сколько раз она мечтала о подвигах Баярда, Александра, Вобана. Но, увы, для принцессы Суждены только выходы, танцы, приемы и карты, Интриги, и сплетни, и сухие бездушные мессы!.. И она постриглась. И ей удивлялась Европа. «Кучер, прямо в рай, поскорее, рысью, галопом!»

Кавалер

Ночь, и тишь, и имя «Мэри» В тихом сердце. Завтра бой. Эти люди, эти звери Там за дымкой голубой. Близок час борьбы и гнева, Уж недолго до зари. Нынче имя королевы Будет лозунг наш: «Marie!» Это имя, имя «Мэри», Светлой девушки моей. Ждут, быть может, нас потери, В грозный час я буду с ней. Песни гордости и славы Будем петь пред битвой мы, А враги тянуть гнусаво Хриплым голосом — псалмы. Затрещат вблизи мушкеты, Наши души веселя. Вспомним мы свои обеты Умереть за короля. Наша истинная вера Даст мне мужество в бою. Я, быть может, Оливера В схватке встречу и убью. Иль, кто знает, в миг опасный Королевского коня Под уздцы рукою властной Я из вражьего огня Увлеку. И будет в гневе Мне король грозить мечом. Но, простивши, к королеве Он пошлет меня гонцом. Возвещу я ей победу, Сообщу, что жив король, И с почетом с нею въеду Я пажом ее в Вайтголь. Мне с тех пор, как я из школы Убежал — не жизнь, а рай! Стану ль я твердить глаголы, Коль в беде родимый край? Прочь пандекты и трактаты И проклятую латынь! Одевай, как воин, латы, Жизнь в игру, как ставку, кинь! Пусть отец грозится высечь И проклясть, как Хама — Ной. Нас здесь юных много тысяч, Он в душе гордится мной. И гордится мною Мэри… Помню, помню старый сад, Молоток у милой двери, Розы, плющ и буков ряд. Парк, где так красиво ивы Отражаются в воде. Я хотел бы знать, всё ль живы Те же утки на пруде? В расставанья миг последний Помню слезы синих глаз, Помню, как я за обедней Видел Мэри в первый раз. В белых туфлях помню ножки, Белизну прелестных рук, Тихо гладивших застежки Старой Common Prayer Book… [2] Но уж поздно, в росах травы, Бога я пред сном молю: Мэри счастья дать, мне — славу, И победу королю!

2

Комон прэер бук — английский молитвенник.

Цицерон

Он с обреченными связал свою судьбу. Он близких к гибели и слабых на борьбу Звал за бессильные и дряхлые законы. Но с триумвирами и рок, и легионы, Но императорских победен взлет орлов, А у сената что? Запас красивых слов! Повсюду сеял смерть Антоний-триумфатор. И старый Цицерон, как бледный гладиатор, Увидевший свой меч раздробленным в руках, В огне отчаянья сжег месть, и страсть, и страх, И без надежд, и груз неся разуверений, Бежал. Но беглеца убил солдат Геренний. Антоний с Фульвией, справляя торжество, Велели голову точеную его С трибуны выставить, с которой он, оратор, Как славный адвокат, как консул, как сенатор К народу говорил и где звучала речь — Щит беззащитного, попранной правды меч. И после, выпросив ее, взяв на колена, Смотрела Фульвия в глаза, добычу тлена, Бескровный медленно колола злой иглой Язык, насмешкою ее коловший злой, Когда в периодах, толпой бегущих тесной, Он стыд блудницы жег и ранил честь бесчестной.

Рим

Ты видала ль во время отлива на отлогом прибрежьи морском Груды раковин, камней точеных, черных крабов под влажным песком? Звезд морских костяные рисунки, серо-дымчатый студень медуз, Груз сокровищ из недр океана, легкий, волнами зыблемый груз? В три прилива, в три бурных прилива приходил, уходил океан! В три порыва, в три буйных порыва налетал, улетал ураган! Бесконечность струя бесконечность, через вечный увенчанный Рим, Била в берег здесь волнами вечность. Здесь в конечном мы вечность зрим. Древность — форумы, термы, колонны, Весты храм, Колизей, Палатин. Эти серые древние камни, этот серый, седой травертин. Христианство — церквей базилики, в катакомбах гроба христиан, И победные папские клики — Замок Ангела, Петр, Ватикан. Ренессанс — Рафаэлевы станцы и, в отлива назначенный срок, Микель Анджело бурные камни, пенный всплеск отступленья — Барок. Опозоренный Рим современный, щегольства небогатого Рим, Неужели прилив не вернется к берегам обмелевшим твоим? Или, может быть, в грязных тавернах, в темных улицах, гнев затаив, Тихо копится в безднах неверных новых судеб грядущий прилив? Чтобы некогда нашим потомкам рассказали немым языком Мусор вечности, камни живые, об отхлынувшем вале морском.

Пинчио

В темно-зеленом строгом парке Прозрачный плещет, плачет ключ Между руин старинной арки. А в бледном небе — мрамор туч. Вершины старых стройных пиний Растрепаны и тяжелы. Но дивной правильности линий Ввысь устремленные стволы. Их ветер словно опахала Качает мерною рукой. Те ритмы сердце услыхало И полюбило строгий строй. А дальше, как колонны арки Незримой, — кипарисов ряд, И словно альт густой и яркий Поет тяжелый их наряд.

В Риме

Как Одиссей к Пенелопе, Своей супруге любимой, Так я возвратился к Европе, Изгнания ветром гонимый. О, древних и вечных камней Страна, — привет тебе низкий! Италия, ты дорога мне, Как некто любимый и близкий. Не надо музеев-мумий. Скорее мимо них, мимо! Бродить в толкотне и шуме Живописных уличек Рима. Какой здесь воздух горячий, Горизонт ничем не задымлен. Здесь всё было так, не иначе И у древних некогда римлян. Работали, торговали, На улицах весело вздоря, И так же вино попивали В тени небольших тратторий. Во фьасках того же калибра Было так же оно кисловато. И желтые воды Тибра Под мостами влеклись куда-то. Такие ж смеялись лица, Такие ж звенели крики. Хорошо здесь бродить и молиться, О, Боже, Боже великий!..
1-789101112131415161718192021-48
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com