Чтение онлайн

Таблица 6 демонстрирует, что за 1996–2005 гг. в структуре казахстанского экспорта по-прежнему доминируют сырьевые ресурсы. В 2005 г. общий объем экспорта Казахстана составил 27 849 млн. долл. США, что в 4,7 раза больше по сравнению с 1996 г. За период с 1996 по 2005 г. объем экспорта минеральных ресурсов возрос в 9,4 раза, или с 2179,3 млрд. долл. США до 20 553,3 млрд. долл. США. Существенное увеличение объема экспорта минеральных ресурсов за 1996–2005 гг. привело к росту их доли в структуре экспорта с 36,9 % до 73,8 %. Другие товарные позиции, не добывающего сектора, не отражают высоких темпов роста экспорта (продовольственные товары, продукция химической промышленности, текстиль и текстильные изделия, машины и оборудование).

Это свидетельствует, что угроза «голландской болезни» может стать реальностью для экономики Казахстана, в случае если государство не предпримет реальные шаги по диверсификации экспорта.

Необходимо также отметить, что доля экспорта сырьевых товаров не исчерпывается минеральными ресурсами. В товарную позицию «металлы и изделия из них» входят такие сырьевые товары, как черный и цветной металл (ферросплавы, отходы и лом черных металлов, необработанные медь, алюминий, цинк, свинец) на сумму 1673,2 млн. долл. В позиции «продовольственные товары» существенную долю (56 %) занимают сырье и полуфабрикаты в виде зерновой продукции и пшеничной муки. Товарная позиция «текстиль и текстильные изделия» в основном (на 77 %) состоит из такого сельскохозяйственного сырья, как хлопковое волокно. В продукцию химической промышленности входят такие товары, как радиоактивные металлы, различные кислоты и удобрения (на сумму около 500 млн. долл. США), которые также не являются продукцией с высокой добавленной стоимостью. Не составляет исключение в этом плане и кожевенное сырье. Поэтому доля продукции сырьевого характера в экспорте составляет порядка 84 %, что делает экономику Казахстана весьма зависимой от конъюнктуры цен на мировом рынке. Одновременно доля продукции обрабатывающей промышленности в структуре экспорта составляет всего 16 %, что нельзя отнести к безопасному уровню.

Опыт многих стран показывает целесообразность привлечения иностранных инвестиций. Проблема инвестиций и создания благоприятного инвестиционного климата в казахстанской экономике превратилась в одну из наиболее острых и болезненных. На пороге рыночных реформ и построения независимых экономических основ большинству отраслей требовались существенные инвестиционные вложения. В силу ограниченности собственных инвестиционных средств существовала острая необходимость привлечения внешних средств, т. е. иностранных инвестиций.

Естественно, что высокие темпы роста экспорта добывающего сектора связаны прежде всего с высокой степенью доходности данной отрасли. Это отражается также на структуре прямых иностранных инвестиций (ПИИ) (табл. 6).

Доля ПИИ в обрабатывающий сектор ежегодно снижается и составила в 2005 г. всего 4,4 %. Низкий объем ПИИ в обрабатывающий сектор будет продолжаться до тех пор, пока уровень рентабельности производств в данном секторе будет ниже, чем в добывающем секторе. Основным фактором повышения рентабельности является увеличение цены производимой продукции. Ежегодный рост цен на энергоресурсы ведет к дальнейшему увеличению производства в данном секторе, а следовательно, и инвестиций. В дополнение рост цен в добывающей отрасли ведет к снижению конкурентоспособности продукции обрабатывающей промышленности, увеличивая ее затраты на приобретение энергоресурсов. Усиление курса национальной валюты за счет высоких темпов роста экспорта сырьевых ресурсов также ведет к снижению конкурентоспособности продукции обрабатывающей промышленности.

Таблица 6.

Динамика притока прямых иностранных инвестиций в Казахстан

Источник: Национальный банк Республики Казахстан.

Одним из способов повышения конкурентоспособности продукции обрабатывающей промышленности, а следовательно, и повышения ее рентабельности является ограничение импорта путем повышения таможенных пошлин. Еще раз повторюсь, что автор не за то, чтобы повально повышались таможенные пошлины, а за то, чтобы дать отрасли повысить свою конкурентоспособность и крепко встать на ноги, чтобы в будущем вполне достойно сосуществовать с аналогичными импортными товарами высокой степени конкурентоспособности как на внутреннем, так и на внешнем рынке. Притом то, что предприятия, которых защищает государство, должны в период действия более высоких импортных пошлин внедрять новые технологии, улучшать менеджмент и т. д., является само собой разумеющимся.

Улучшение ситуации в обрабатывающей промышленности (увеличение объемов производства, повышение рентабельности, экспорта), в свою очередь, приведет к изменению потока ПИИ в сторону данной отрасли.

В связи с этим вступление Казахстана в ВТО не должно быть связано с установлением таможенных пошлин ниже действующих.

Параллельно для стимулирования развития промышленности необходимо использовать другие методы поддержки. Например, существует возможность поддержки отечественной промышленности путем применения субсидий (финансовое содействие государства) в соответствии с положениями Соглашения ВТО по субсидиям и компенсационным мерам. Данное Соглашение ВТО позволяет применять субсидии, если они не являются запрещенными, т. е. не наносят ущерба промышленности другой страны. Одним словом, положения Соглашения ВТО по субсидиям и компенсационным мерам дают возможность поддерживать отечественную промышленность путем предоставления промышленных субсидий до тех пор, пока предприятия не окрепнут. С момента, когда деятельность предприятия может явно наносить ущерб иностранным производителям путем вытеснения импортной продукции с внутреннего рынка, предоставляемая субсидия может быть отменена.

Применять промышленные субсидии в необходимых размерах можно не дожидаясь вступления Казахстана в ВТО. В настоящее время применение промышленных субсидий ограничено.

Помимо предоставления государственных субсидий, поддерживать отечественную промышленность можно на основе Соглашения по разделу продукции. В соответствии с законами Республики Казахстан «О недрах и недропользовании» и «О нефти» установлен национальный режим и закреплено требование об обязательном использовании товаров и услуг, произведенных в Казахстане, при их соответствии стандартам и техническим требованиям проекта.

Данное положение противоречит нормам ВТО. Соглашение по связанным с торговлей инвестиционным мерам (ТРИМС) запрещает использование связанных с торговлей инвестиционных мер, которые несовместимы с условиями статей III и XI ГАТТ 1994 г.

В то же время странам, присоединяющимся к ВТО, может быть дан переходный период для приведения своего законодательства в соответствие требованиям ВТО. Так, переходный период был предоставлен таким странам, как Аргентина, Колумбия, Малайзия, Мексика, Пакистан, Румыния, Таиланд и Филиппины. Поэтому получение отсрочки, необходимой для приведения законодательства в соответствие с Соглашением ВТО по ТРИМС, является задачей вполне осуществимой.

В заключение хотелось бы акцентировать внимание на таком показателе, как ВВП, характеризующем общее экономическое состояние государства. Как уже было сказано выше, с 1999 по 2005 г. средний рост ВВП составил 9,2 %. Однако для получения более объективной оценки развития экономики Казахстана необходимо дополнительное изучение макроэкономической ситуации в республике.

Основу экономики Казахстана составляет добывающий сектор, поэтому увеличение основного показателя состояния экономики (ВВП) можно рассматривать в большинстве случаев только как количественный рост.

Одним из основных источников экономического развития является интеллектуальный капитал, т. е. накопленные знания. Накопление знаний в обрабатывающем секторе, в секторе высоких технологий замедляется при оттоке капитала в добывающую отрасль, где возможности для инновации более ограниченны. Поэтому для достижения реального экономического роста необходимо развивать и другие показатели благосостояния государства. Одним из таких показателей является уровень научно-технического прогресса страны. Его как важную движущую силу нельзя игнорировать при оценке экономического роста. Производство в индустриально развитых странах является более наукоемким и технологичным. Поэтому экономическое развитие в названных странах выше, чем в Казахстане, несмотря на то что темп роста ВВП за сопоставимый период у них ниже.

Высокий уровень технологичности производства подтверждается также структурой экспорта развитых стран, в котором преобладает продукция глубокой переработки. Для сравнения приведем несколько примеров структуры экспорта стран, на которые можно и нужно ориентироваться (табл. 7).

Можно резюмировать, что Казахстан, стабилизировав экономическую ситуацию, должен ставить перед собой более высокие цели. Нельзя ограничиваться измерением экономических показателей только в количественном выражении. Пришло время определять также их качественные характеристики.

Показателем качественного роста производства, экспорта, ПИИ можно использовать 100-балльный коэффициент отношения стоимости продукции с высокой добавленной стоимостью к общему показателю.

Например, для промышленного производства данный коэффициент будет составлять 0,38, или 38 % (табл. 2), для экспорта – 0,16, или 16 % (табл. 5), для ПИИ – 0,047, или 4,7 % (табл. 6). Т. е. если объем промышленного производства увеличился на 10 %, а его качество составляет 38 %, то нужно считать, что промышленное производство увеличилось не на 10 %, а на 3,8 %. Такое же отношение можно применять к темпам роста экспорта, ПИИ, а также к ВВП в целом.

В статье не предлагается напрямую использовать указанные коэффициенты для оценки качества макроэкономических показателей. Возможно, будут разработаны другие, более совершенные методики расчета. Здесь описывается только принцип оценки показателей.

Введение понятий качественного развития макроэкономических показателей необходимо и в связи с планами государства войти в 50 самых конкурентоспособных стран мира. Данная задача будет осуществима только в случае высокого уровня развития науки, образования, культуры государства, которые тесно связаны с качественным развитием экономики страны.

Таблица 7.

Структура экспорта отдельных индустриально развитых стран за 2004 г.

Источник: Международный валютный фонд.

Вадим Дубнов

Кризис в российско-грузинских отношениях словно создан для того, чтобы проиллюстрировать все проблемы не только во взаимоотношениях Грузии и России, но и Южного Кавказа в целом. У этого кризиса немало предпосылок субъективного свойства, связанных с особенностями властных режимов и в Тбилиси и в Москве. Однако его объективная составляющая выходит далеко за рамки российско-грузинских отношений.

Замороженная нестабильность как форма стабильности

Точкой отсчета активной и решающей фазы кризиса можно считать встречу министров иностранных дел стран ГУАМ (группы государств внутри СНГ – Грузия, Украина, Азербайджан, Молдавия) в Нью-Йорке в сентябре 2006 г. На этой встрече представителям стран ГУАМ впервые удалось скоординировать усилия и включить вопрос о так называемых «замороженных конфликтах» в повестку дня Генеральной Ассамблеи ООН. С практической точки зрения этот факт едва ли стоит переоценивать: это уточнение повестки дня не способно что-либо изменить в сложившемся статус-кво. Однако символический смысл этого события достаточно выразителен с точки зрения позиционирования представленных государств, каждое из которых отягощено подобным конфликтом сепаратистского свойства – либо действующим, как в Азербайджане, Молдавии и Грузии, либо латентным, как в украинском Крыму.

В итоге от лица ГУАМ Грузии было доверено создать прецедент поднятия конфликта с уровня постсоветского восприятия на глобальный уровень, в чем каждая из пострадавших в таких конфликтах сторон крайне заинтересована. Армения, оппонент Азербайджана в карабахском вопросе, вместе с Россией предприняла активные, но безрезультатные усилия, для того чтобы такого расширения повестки дня Совбеза не допустить. С учетом роли России в этом вопросе данную интригу можно считать моделью расклада сил на Южном Кавказе. При полном понимании ее условности, поскольку сами конфликты в данном случае являются скорее иллюстрацией, нежели реальным детонатором нестабильности.

Объективно ситуация складывается так, что системные и считающиеся традиционными факторы, угрожающие стабильности на Южном Кавказе, с определенных пор в значительной степени утеряли свое влияние и актуальность. По-прежнему неурегулированные конфликты в Карабахе, Южной Осетии и Абхазии неурегулированны в такой степени, что уже очевидно: никаких реальных рычагов для их урегулирования у мирового сообщества нет. К сложившемуся положению постепенно привыкли жители всех вовлеченных в эту историю государств – признанных и непризнанных. Замороженная нестабильность оказалась формой определенной стабильности. Политические же элиты по каждую сторону линии фронта научились использовать эту ситуацию во внутриполитических коллизиях, считая ее долговременным фактором, в чем опять же просматривается потеря надежды на реальное урегулирование и реальной заинтересованности в нем.

При этом силовое решение вопроса не входит в планы Азербайджана или Грузии. Обе страны заинтересованы в стабильности, реализующейся даже в рамках такого статус-кво, не меньше Европы и США. Они, кстати, не выказали никакого восторга по поводу того обострения в российско-грузинских отношениях, которого сознательно в своей нынешней политической интриге добивался президент Грузии Саакашвили. Его стремление поднять уровень обсуждения абхазской проблемы до мирового не встречает и не может встретить понимания в мире, для которого Южный Кавказ отнюдь не является ведущим стратегическим приоритетом. По сути, неформальная договоренность о сохранении этой «замороженной нестабильности» и является осью долговременного компромисса между всеми заинтересованными игроками: он устраивает международное сообщество в целом, региональных лидеров, в частности Турцию и Иран, самих участников этих конфликтов. И в значительной степени Россию, которая определила здесь свое место в международном оркестре. Однако для того чтобы компромисс был жизнеспособным, он должен быть достаточно широким и вмещать в себя возможность определенного маневра для каждой из сторон. В чем на самом деле и кроются возможные предпосылки для реальной будущей нестабильности.

Упущенный союзник

Словом, продолжающиеся конфликты – не источники, а следствия имеющейся нестабильности. Риски для стабильности Южного Кавказа проистекают из противоречий куда более глубокого порядка. Дело не в личностных особенностях Михаила Саакашвили. И если говорить о субъективной стороне дела, то можно лишь признать, что в своей экспансивности он просто сумел принудительно форсировать те процессы, которые были запрограммированы.

Грузия стала передовым отрядом, и ее партнеры по ГУАМу с удовольствием предоставили ей эту возможность, понимая, что со временем сами, возможно, окажутся в центре подобного сценария. И здесь приходится признать: субъективные соблазны тоже вполне универсальны, что уже смотрится родом объективности. С одной стороны, Саакашвили понимает, что военный путь невозможен, с другой – в силу честолюбивых искушений не может полностью отказаться от проекта воссоединения страны именно при его правлении. Поэтому он не может и отступить от жесткой линии, в связи с чем, возможно, он упустил один шанс, который тоже мог стать прецедентом. В развитии любого из таких конфликтов наступает момент, когда к власти в сепаратистском образовании приходят намного более конструктивные и демократичные силы, нежели те, которые начинали конфликт. Именно это случилось в Абхазии в 2005 г., когда на смену президенту Владиславу Ардзинбе пришла прагматичная и не пораженная вирусом коррупции команда Сергея Багапша.

Признаком того, что государство, даже непризнанное, в какой-то степени состоялось, является его готовность развиваться независимо, без присоединения к другому государству. Абхазия куда менее настойчиво обращается к Москве, чем Южная Осетия, да и сами эти обращения носят, скорее, ритуальный характер, при полном понимании невозможности такого присоединения, да и совершенной его ненужности. Точно так же Карабах уже не очень убедителен в своих былых декларациях на тему объединения с Арменией – это тоже делается больше из тактических, но никак не стратегических соображений.

Более того, именно реальная независимость, даже от тех, кто считается покровителем и союзником, становится импульсом к дальнейшему развитию непризнанного, но уже более или менее состоявшегося государства и показателем его готовности к подлинной государственности. И сложилась парадоксальная ситуация: для Абхазии независимость от Москвы не менее важна, чем для самой Грузии, что могло бы сделать их на данном этапе кратковременными тактическими союзниками. Что осторожно дала понять Грузии обновившаяся власть Абхазии: строя политику по отношению к Абхазии на основе такого общего понимания, то есть работая на укрепление Абхазии, Грузия могла бы добиться снижения напряженности. Но в Тбилиси сочли, что подобный процесс окажется куда более длительным, чем срок политической жизни нынешней грузинской элиты, к решающим переменам он не приведет, и, видимо, поэтому пока ничего не говорит о возможной готовности Тбилиси этим шансом воспользоваться.

А раз так, то и Абхазия вынуждена строить свою тактику исходя из логики жесткого сосуществования. И нестабильность становится суммой разных внутриполитических мотиваций, которые в определенный момент обретают характер неразрешимых противоречий. В связи с чем приходится признать, что самым объективным образом именно Москва становится первичным источником и фактором нестабильности на Южном Кавказе.

Направление реванша

Статус-кво, как любой компромисс, накладывает на участников игры ряд принципиальных ограничений. В результате, в критической ситуации игра сводится к тому, что при невозможности нарушить некую договоренность самому оппоненты вынуждают друг друга перейти обозначенную правилами черту. Политический процесс переходит в плоскость взаимных провокаций. Саакашвили – первый, кто в этом жанре играет с Москвой по ее же наступательным правилам. И его логика понятна, вне зависимости от того, просчитывает ли он свою интригу на много ходов вперед, или ему просто сопутствует удача.

В рамках западного курса Саакашвили Абхазия и Южная Осетия с политической точки зрения – последнее, что связывает Грузию с ее советским прошлым. Вывод проблемы на глобальный уровень, за пределы связанной с этим прошлым региональной повседневности, явится решающим знаком реальной грузинской независимости. Россия в его интриге по сути вторична. На самом деле он провоцирует не столько Россию, сколько Запад. В том числе и самым простым способом – подыгрывая распространенным мифам о Южном Кавказе как главной арене противостояния России и Запада.

В этом и состоит принципиальная и драматическая проблема Южного Кавказа: он действительно готов вестернизироваться, но в этом стремлении встречает довольно прохладную реакцию Запада. И вестернизаторский порыв стихает, уступая место привычке считать себя пророссийским востоком. Перманентный выбор усугубляет внутриполитическую борьбу, что отнюдь не способствует стабильности. Особенно в условиях, в которых свои геополитические пристрастия приходится формулировать с предельной осмотрительностью. По сути, только Саакашвили четко обозначил свой выбор, чем еще раз подтвердил свою репутацию любителя форсировать события.

Запад перспективу дополнить косовскую повестку дня грузинской встречает, повторимся, без воодушевления. И для того чтобы заставить Запад играть на его стороне, Саакашвили решается на невиданное обострение. Москва своим неадекватным ответом идеально подыграла Саакашвили, после чего Западу ничего не оставалось, как принять сторону Саакашвили.

При всей внешней театральности все совершенно объективно. Москва в рамках своих внутриполитических реалий была обречена стать заложником своего нефтегазового величия. В ходе энергетических претензий на глобальное лидерство она сталкивается с противодействием там, где еще вчера ни за что бороться не требовалось, – на постсоветском пространстве. Пытаясь диктовать правила энергетической игры – а других у нее почти нет – Западу, она вынуждена ввязываться в державные и все менее прагматические рецидивы.

Этот процесс становится особенно выразительным и иллюстративным, если рассмотреть его в динамике последних шести лет – периода действий нынешней власти. Еще в начале путинского президентства Кремль выказывал явное желание постепенно уйти из постсоветского пространства, дистанцироваться даже от СНГ, не говоря уж о территориях, отторжению которых от ушедших из СССР республик в начале 90-х так активно способствовал. Однако ситуация и взгляды на политику в СНГ, и в частности на Южном Кавказе, менялись в ритмах изменения цен на энергоносители. И если 15 лет назад политика в постсоветских конфликтах имела пусть и не очень цивилизованную, но логику, только благодаря тогдашнему давлению Москве удалось добиться вступления Грузии в СНГ, то теперь Грузия, как и все постсоветское пространство, становится объектом новых подходов России, которые можно условно назвать «энергетической концепцией». Речь отнюдь не только и не столько об экономическом давлении – это лишь внешнеполитическая и в данном случае не первичная сторона дела. «Энергетическая концепция» – это рефлекторная постимперская философия, которая на самом деле не имеет ничего общего с реальным желанием воссоздать империю. Это имитация реванша, разработанная в первую очередь для внутриполитического потребления. Кажется, будто Москва преследует те же цели, что и в 90-х. На самом же деле в Москве отчетливо осознают: и Грузия, и Азербайджан способны успешно противостоять политическому давлению, в достаточной степени обеспечивая свою экономическую независимость, в том числе и с помощью других региональных игроков, например Ирана. Москва потеряла монополию даже в части поставки энергоносителей, чему подтверждением служит карта нефте– и газопроводов. И своими попытками ее вернуть столь прямолинейным способом она, напротив, форсирует поиски ее соседями альтернатив – и политических и энергетических. А рычагов давления, если исключить военные, практически не наблюдается.

Газовые аллегории

И грузинская история это еще раз показала: закрыв и без того почти несуществовавшее железнодорожное сообщение, Москва не решилась на чувствительные для себя меры в энергетических поставках. Грузия – территория транзитная и передавать России свой участок газопровода не намерена. Советская же экономика, которая была завязана на Россию, постепенно умирает. Как показывает пример Армении, нарождающаяся в условиях полублокады экономика от России уже не зависит, и здесь возможностей экономического давления практически не осталось.

Кроме того, в отличие от 90-х ни в Тбилиси, ни в Баку нет реальных политиков, которых можно было бы считать пророссийскими. По большому счету, нет их уже и в Армении.

Поэтому мотивация России носит исключительно психологический характер: страна, которая при нынешней ценовой конъюнктуре ощутила себя вновь сверхдержавой, не способна принять политическое решение отказаться от философии конца прошлого века на тему зон жизненных интересов. В определенной степени повторяется ситуация советских времен с формированием блока стран-сателлитов, но только теперь – в отсутствие реального мирового противостояния и без возможности оказывать реальное силовое давление. Словом, для России вопрос сохранения своего контроля над конфликтными зонами становится вопросом внутренней политической технологии. Но частью этой технологии становится рефлексия на тему реванша, в связи с чем для каждой страны российские мероприятия остаются вызовом. Но не только. В каждой постсоветской стране в разной степени протекает активная фаза смены элит, причем не в традиционном предвыборном плане, а в мировоззренческом. Старая бюрократия, ориентированная на интегристские политэкономические построения, опираясь на соответствующие слои населения, еще в состоянии разыгрывать сценарии в жанре единого пространства во главе с Россией. Но в то же время окрепла и готова к реальной борьбе за власть новая буржуазия, которой Запад значительно ближе, чем встречи на высшем уровне в СНГ. Революции, прошедшие в Грузии и Украине, если отвлечься от романтического флера, на самом деле продолжают традиции буржуазных революций в Европе. Более того, такие революции уже не требуют многотысячных митингов и непременного свержения власти. Перелом может свершаться постепенно, а линия фронта может проходить внутри самой властной элиты, которая вынуждена играть по старым постсоветским правилам и одновременно корректировать свою повседневную практику, исходя из «оранжевого» опыта, как это происходит, к примеру, в Азербайджане и Казахстане.

И каждый южнокавказский режим вынужден искать продолжений, которые тоже не способствуют региональной стабильности. Отвечая в нащупанном жанре взаимных провокаций, Саакашвили использует опыт своего азербайджанского коллеги – раскрывает государственный переворот, организаторы которого находятся все в той же Москве. И чем больше проигрывает Москва, тем интенсивнее она ищет возможности для реванша, пытаясь найти слабые места. Но даже угроза повышения цены на газ сегодня не грозит Грузии катастрофой. Во-первых, Грузия за счет вступающего в действие газопровода из Шахдениза уже покроет часть бытового дефицита. Идут переговоры с альтернативными поставщиками, в частности с Ираном. И хотя Тегеран будет подавать газ не намного дешевле, чем Россия, Грузия диверсифицирует поставки. И едва ли это разорит Грузию. В Грузии макроэкономические показатели выглядят чрезвычайно выигрышно. Национальный банк накопил в своих закромах нечто вроде стабилизационного фонда в полмиллиарда долларов. Еще четверть миллиарда – на счетах казначейства. Однако цифры настолько же лукавы, насколько относительны сами эти показатели. Большая часть этого экономического чуда состоит исключительно из успехов налогового администрирования. Налоговая реформа, проведенная новой властью, считается достаточно либеральной, но, как выясняется, реформы не слишком стимулируют бизнес к легализации.

Политическая жизнь в Грузии пока тоже свидетельствует о том, что от соблазнов авторитаризма не спасает даже вполне либеральная с виду революция. Парламент по сути однопартиен, оппозиция вынуждена искать успех только на улице. Однако при таком вполне распространенном для постсоветского пространства устройстве власти Саакашвили сочетает его с открытой ставкой на Запад. И было бы некоторым упрощением считать, что Запад закрывает глаза на многое исключительно из желания оседлать нефтегазовые потоки. Эти потоки во многом являются лишь очень выразительной аллегорией.

Пассивная политика мифических активов

Мир интересует стабильность на Южном Кавказе ровно в той степени, в которой она нужна в тылу. Южный Кавказ – это и есть тыл того стратегического региона, который по-настоящему интересует мир. Но реально прикладывать усилия по настоящей интеграции Южного Кавказа в мир, отличный от постсоветского, Запад не спешит. Он понимает внутриполитическую мотивацию Москвы, и адаптироваться к ней проще, чем вступать с этой мотивацией в прямое противоречие. Тем более что ставки в игре за Южный Кавказ не представляются стоящими тех рисков, с которыми эта игра может быть связана. Одним словом, Запад предоставляет форсировать события самому Южному Кавказу, с некоторым разочарованием раз от раза обнаруживая, что к такому форсированию не готов. Авансы, делаемые грузинскому руководству по поводу вступления в НАТО, пока, с точки зрения сроков, обозначают только весьма отдаленную перспективу. И продолжение отношений с НАТО в форме так называемого интенсивного диалога стало лишь констатацией того факта, что программа IPAP (интенсивного сотрудничества) Грузией не выполнена. И едва ли НАТО, стандарты которого включают в себя не только военные, но и гуманитарные аспекты, такие как свободные выборы или независимость судов, решится пойти на ревизию собственных позиций. Не говоря уж о Евросоюзе, который на продолжительное время приостановил свое расширение. И Южный Кавказ по-прежнему вынужден балансировать не только между западом и востоком, но и между вчера и сегодня. И ему ничего не остается, кроме эксплуатации по-настоящему актуальных глобальных процессов, протекающих по соседству – и в России, и на прилегающем Среднем и Ближнем Востоке. Каждая из южнокавказских стран представляет собой свой вариант поведения в условиях такой тыловой нестабильности.

Азербайджан продолжает переживать процесс трансформации модели власти. И хотя на первый взгляд основные параметры модели те же, налицо тот самый случай, когда сценарии «оранжевой революции» и контрреволюции разыгрываются в одном политическом организме. От оппозиции по-прежнему практически ничего не зависит. С воцарением Алиева-младшего она будто бы вообще пережила саму себя, потому что линии фронта и параметры противостояния принципиально поменялись, чего не скажешь о самой оппозиции. Она, так же как и власть, ищет свою новую конфигурацию. Общий для всего постсоветского пространства миф об угрозе революции власть культивировала сама – для того чтобы укрепить собственную власть. И разоблачение год назад очередного государственного переворота, представленного властью таковой революцией, как показала практика, стало довольно эффективным ходом в становлении совсем новой модели власти. Президент-наследник пока не может избавиться от старой отцовской бюрократии. И он, балансируя, делает ставку сразу на два, оба элитных авангарда: того, который достался ему по наследству, и молодого, который заинтересован в модернизации. Даже персональный состав тех, кто был обвинен год назад в попытке государственного переворота, очень выразителен: аксакал отцовских времен, символ самого стиля тогдашней власти, министр здравоохранения Али Инсанов и сравнительно молодой министр экономического развития, прагматичный и вестернизированный Фархад Алиев. После гигантской чистки, которая явочным порядком продолжается уже год, соответствующие ниши занимаются людьми из тех же команд. Приближается Камаладдин Гейдаров, колоритнейшая личность времен Гейдара Алиева. С другой стороны, одновременно Алиев объявляет мобилизацию тех, кто ему ближе в поколенческом плане.

Но изменяется стиль власти. Ильхам Алиев, не столь искушенный в дворцовой интриге, как отец, предпочитает постепенно снизить ее политическую значимость. Пирамида авторитарной власти больше не строится, она просто поддерживается в заданном технологическом режиме, в ожидании постепенного демонтажа. С появлением обыкновенной для постсоветского пространства бюрократической олигархической модели. В связи с этим Алиев выбирает более аккуратную модель в отношениях с Москвой и с Западом.

В отличие от Саакашвили Алиеву есть что терять – и в политическом плане, и в экономическом. Если Саакашвили построение своей модели начинает фактически с нуля, то Алиев модернизирует уже давно существующую модель: она сводится к той же ставке на Запад, но без жесткого противостояния с Москвой. И Москва не может в отношении Азербайджана вести себя так, как она ведет себя в отношении с Грузией. В Карабахе Москва не является монополистом в урегулировании, на Каспии позиции России не будут лидирующими, и с этим она фактически согласилась. Поэтому если Грузия – это отчаянный бросок на Запад, то Азербайджан – форма мягкого дистанцирования от России. Ошибочные по своей сути и в силу явного непонимания процессов действия России и оттеняют эту политическую линию Алиева, и в некотором смысле помогают ему освоить то искусство, которым в совершенстве владел отец. Алиев сам не склонен, в отличие от Саакашвили, форсировать события, но Москва вынуждает его это делать. И когда Кремль приступает к планомерному давлению на Баку с целью принудить его поддержать российскую блокаду Грузии, становится очевидно реальное соотношение сил и влияний. Алиев и сам по себе не был бы склонен принимать хоть какое-то участие в кремлевских мероприятиях – просто для того, чтобы не снижать темпов постепенного дистанцирования от Москвы. Но Баку также совершенно объективным образом не заинтересован в ухудшении отношений с Грузией. Тому причин немало: и значительная и компактно проживающая в Грузии азербайджанская диаспора, и энергетический транзит, в котором Грузия занимает принципиальное положение как по сути единственная дружественная страна из тех, с которыми граничит Азербайджан. Именно поэтому уже давно стало очевидным, что в большинстве вопросов Тбилиси и Баку выступают союзниками. И в этой ситуации Москва предлагает Баку об этом союзничестве забыть, взамен предлагая лишь возвращение к тем отношениям, которыми Баку сдержанно тяготится. И Баку, мягко отказывая Москве, не без удовлетворения обнаруживает, что никаких реальных возможностей давления у Москвы нет. В итоге уже Москва собственными действиями форсирует события, в очередной раз невольно стимулируя соседей к правильному пониманию новой реальности.

При этом особых, подобных армянским или грузинским, симпатий к России здесь не было и при Гейдаре Алиеве. И дело не только в обиде на Россию за то, что она, по общему мнению, поддерживает Армению. Просто время идет, и даже немного туманное представление о том, что карабахская проблема может решиться только совместным с Арменией входом в мир, который может быть только западным, становится все более популярным. Да и нефтяное чудо, не слишком подняв среднюю пенсию, все-таки сделало свое дело: Азербайджан почувствовал себя частью мира, которая к Москве особенного отношения не имеет. И если для Гейдара Алиева балансирование между Западом и Востоком было каждодневным упражнением в мастерстве стратегической интриги, то для Ильхама Алиева, как и для Саакашвили, Запад – просто естественное состояние души.

Алиев достаточно грамотно использует тот факт, что он в принципе одинаково устраивает и Россию, и Запад. Мягкая модернизация режима при сохранении непугающей авторитарности дает ему необходимый выигрыш во времени, которое ни Москва, ни Запад торопить не намерены. Алиев, не идя на столкновение с Москвой, тем не менее обозначает свою позицию, оказывая поддержку не только Саакашвили, но даже белорусскому Лукашенко в те дни, когда тот вступил в конфликт с Москвой. И активно продолжает участвовать в разработке новой мифологии об альтернативных России путях добычи и транспортировки энергоносителей. Прекрасно зная, какой успех эта мифология имеет на Западе.

Война без видов на победу

Статус-кво в Карабахе для Алиева, может быть, важнее, чем для Саакашвили в Абхазии. Возобновление конфликта практически не оставляет ему шанса на дальнейшие политические продолжения. И делает почти неизбежным социальный взрыв. Но подобное развитие событий представляется маловероятным. Ни Армения, ни Азербайджан не заинтересованы в возобновлении войны, которая, по оценкам военных экспертов, ни одной стороне не принесет быстрой победы. Возможно, Азербайджану удастся удачное наступление в центральной части фронта, вплоть до подступов к самому Степанакерту, но карабахцам при активном и уже нескрываемом участии армянской армии удастся в ходе контрнаступления захватить новые территории Азербайджана, вплоть, возможно, до Гянджи. Для каждой из сторон подобные риски являются фатальными, в связи с чем нынешнее положение представляется тем компромиссом, который лучше не нарушать.

При всех воинственных заявлениях Азербайджана на карабахскую тему, для Баку гораздо важнее то, что происходит в Иране. Поиски американцами плацдарма для возможной войны поставили Азербайджан в довольно щекотливое положение. И без того небезоблачные отношения с Ираном могут усугубиться потоком беженцев из Ирана, причем не только этнических азербайджанцев. Однако Алиеву удалось донести эти проблемы до американцев, которые проявили необходимое понимание.

В итоге получается следующая картина. Карабах вторичен, и статус-кво не слишком мешает Азербайджану, что еще раз подчеркивает: замороженные конфликты уже не являются самостоятельным фактором нестабильности. Фактор конфликта с Арменией для Азербайджана оказывается опять не слишком значимым. Конфликты, какими бы вечными ни выглядели, больше не являются помехой на пути вестернизации, и, стало быть, зависимость от Москвы больше не является столь фатальной. И мир готов закрыть глаза на многие внутриполитические своеобразия южнокавказских стран во имя спокойствия. Что создает и особый внутриполитический фон для властей этих стран.

При этом фактор постепенной интеграции в мир гармонично сочетается с традиционным постсоветским стилем, которому, как выясняется, не слишком мешают розовые и оранжевые фрустрации. И каждая сторона ищет пути повышения своей значимости как фактора реальной независимости. Грузия пытается избавиться от российских миротворцев не столько из нелюбви к России, сколько из стремления повысить статус своей международной субъектности. Баку решает вопрос своей значимости в интегрированной системе международного транзита энергоносителей, и здесь вариантов давления Москвы немного. Идею бывшего министра обороны России Сергея Иванова о размещении российских миротворцев в зоне Карабахского конфликта в Баку расценили как исключительно интеллектуальную разведку боем, однако по этой оси давление России может нарастать, особенно с учетом позиции Армении и ее участия в ОДКБ (Организации договора коллективной безопасности), с учетом активизации Шанхайской организации сотрудничества. Риторику Москвы на тему важности косовского прецедента для постсоветских коллизий Баку тоже рассматривает как форму давления и потому также заинтересован в дальнейшей интернационализации карабахского конфликта. Что принципиально противоречит логике России, которая вынуждена будет искать свои, подрывающие стабильность продолжения. Что в самое невыгодное положение ставит третьего южнокавказского игрока – Армению.

Армянский выбор

Процессы, которые привели Грузию и Россию к полномасштабному системному кризису, поставили перед Арменией вопросы, от которых она так долго уходила: о точном позиционировании в отношениях с Россией. Можно было бы сказать, что маневра в этом вопросе у Армении мало. Весьма непростые отношения с Грузией, бесперспективность отношений с Турцией обрекают ее на продолжающееся существование в статусе стратегического партнера России. И дело не в том, что этот статус ничего практического уже для Армении не означает. Дело в том, что даже при узости нынешнего маневра не сегодня завтра при такой динамике он может обернуться еще большими проблемами. И блокада, которой подвергает Россия Грузию, тоже носит для Армении аллегорический смысл. Блокировав Грузию, Россия фактически перед лицом новой блокады поставила и Ереван. И даже технические проблемы на грузинском участке магистрального газопровода обретают для Армении едва ли не катастрофические масштабы.

Словом, для Армении поиск альтернатив носит куда более принципиальный характер, чем для Грузии и Азербайджана. А возможностей этого поиска без смены принципов позиционирования практически не остается.

И в Армении все громче голоса тех, кто ставит под сомнение стратегические выгоды от традиционных российских приоритетов. Об этом говорится уже не только в либеральной оппозиционной прессе, но и в парламенте, из уст представителей партии власти. Все большее число армянских политиков, которых еще вчера было трудно заподозрить в прозападной ориентации, сегодня меняют риторику, а другие, такие как экс-спикер парламента Артур Багдасарян, явно делают эту тему одной из осей своей предвыборной программы. Однако в число фаворитов он, как и другие политики, намеренные ревизовать основу внешнеполитической доктрины Армении, не входит. Судя по предвыборной риторике, вопрос внешнеполитической самоидентификации не станет решающим ни на парламентских выборах 2007 г., ни на президентских 2008-го.

Однако здесь следует учитывать опыт прежнего развития Армении. Армянская экономика росла в условиях блокады и потому в определенной мере самодостаточна. Более того, принцип импортозамещения, положенный в силу необходимости выживания в основу экономики, отнюдь не делает для многих привлекательной возможную открытость страны. Поэтому значительной части бизнеса совершенно не понравится идея разблокирования армяно-турецкой границы, открытость страны и быстрая переориентация ее на Запад.

Однако постепенная трансформация, которая выглядит неизбежной, вынуждает Москву на превентивные действия. И если до поры в своей экономической экспансии в Армении она довольствовалась руинами армянской экономики в зачет за газовые долги, то теперь, получив контроль над армянской электроэнергетикой, Москва почти добилась передачи под свой контроль и газопровода из Ирана в Армению.

История этого газопровода тоже достойна занесения в учебники региональной политологии. Сам проект является начинанием не столько армянским, сколько российско-иранским. С российской стороны в нем заинтересованы Газпром и РАО ЕЭС, да и сам иранский газ является не альтернативой российскому, а предназначается исключительно для переработки на территории Армении в электроэнергию и последующего возвращения в северный Иран, страдающий от электроэнергетического дефицита. Между тем и Иран, и Армения видят в будущем возможность более широких поставок и даже превращение Армении в транзитную страну. Эти перспективы сегодня выглядят полуфантастическими: проекты прокладки газовой трубы по дну Черного моря дороги и не очень реальны хотя бы в силу существования газпромовского «Голубого потока», по этому дну уже пролегающего. Во всех других случаях продолжением транзита должна стать Турция. Но, во-первых, для транспортировки иранского газа в Турцию совершенно нет необходимости в Армении, противоречия которой с Турцией выглядят сегодня более неразрешимыми, чем противоречия Турции и Ирана. Во-вторых, Турция уже и без этого газа задыхается от объемов газа, которые поступают из России, Азербайджана и трансбалканского газопровода. А превращению Турции в крупнейшего газового дистрибьютора мешает отсутствие инфраструктур и весьма деликатное положение Турции в европейской политике вообще.

Россия тоже заинтересована в иранском направлении, но она преследует цель перехватить иранский газ так же, как она монополизировала туркменский. Для этого, возможно, Россия так борется и за грузинский участок газопровода в Армению. Этот газопровод состоит из двух ниток, одну из которых можно развернуть в реверсном направлении, затем подключить азербайджанскую газотранспортную систему и выкачивать газ из Ирана. Однако при этом Россия попыталась подстраховаться и от возможных попыток иранского транзита через неподконтрольную ей территорию и для строительства армянского участка газопровода из Ирана использовала трубы меньшего диаметра, чем на иранском.