Чтение онлайн

Но, увы, вещи — это всего лишь вещи. А никаких чар не бывает, хоть всю чeрную одежду в Светлояре собери и сожги, легче ни капельки никому не станет, и Юрий Петрович не оживeт, и привычный блеск в оксанины глаза не вернeтся. Рэй мысленно выругал себя неприличными словами за то, что думает о шмотках, а не о том, о чём сейчас надо думать. То-есть, о том, как начать разговор.

С того самого ужасного утра, когда костровские помощники забрали их всех с "Альтаира", Рэй перекинулся с Оксаной едва ли парой фраз. Мучительно не знал, что и как сказать, чтобы не сделать нечаянно ещё больнее. Так, "передай хлеб" и "тебе не холодно, давай, куртку дам?". Рядом с ней был, обнимал и что-то шептал на ухо Эрик. Они и в грузовике сидели рядом, и вышел из машины ВВЭР у оксаниного подъезда. И Рэйден был страшно за это благодарен, ему с лихвой хватало себя самого, а ещё Сэнеда, который совсем раскис. Да и вообще никто из них семерых встречи друг с другом в эти полынно-горькие дни лишний раз не искал — страшно было. Потому что разговаривать о произошедшем в лаборатории невыносимо, а не разговаривать ещё невыносимее. Но сейчас что-то говорить всё-таки придeтся. Ну не молчать же, это ещё хуже, потому что глупее и фальшивее.

Но — как говорить? Что тут вообще можно сказать? Что бы ни сказал — всё получится одинаково гадким.

Быстронейтронничек вцепился в рэевский локоть.

— Как ты, Сэнед? Держишься? — Лина сделала шаг к бэ-энчику. Голос у неё был ласковый. В присутствии урмильца ИАЭС почему-то лишалась привычной строгой сдержанности. Будто загорался у неё внутри бережный тeплый свет, просыпалась что-то нежное, почти материнское. Разяще непохожее на неё обычную — неподкупного сурового аналитика.

— Держусь, — благодарно взглянул на неё бэ-энчик, — Нам Виктор Петрович приказно запретил себя помучивать и страдать. Сказал, что другим всем от этого страдательнее будет.

О этот чудесный сэнедов ретранслятор! Сейчас Рэй был готов поставить памятник сумасшедшей инопланетной машинке. Из чистого золота и во много раз превышающий её натуральную величину. Потому что Оксана хотя бы на миг вынырнула из своего горя и… улыбнулась. Искренне улыбнулась бледными непослушными губами, успевшими отвыкнуть от этой простой работы.

— Виктор Петрович совершенно прав, — кивнул Эрик, — Нигде и никому не станет лучше, если мы себя изведём. Надо стараться. Поддерживать друг друга. А мы кругами бегаем…

— Потому что боимся, — виновато опустил голову Рэй, — Я, по крайней мере, боюсь. Вот, честно — не понимаю: что и как говорить, как вообще что-то говорить, делать какие-то простые привычные вещи… после такого.

Признание стоило ему дорого, очень дорого. Яростнее всего на свете Рэйден ненавидел собственное бессилие. И расписываться в собственном бессилии.

— Я тоже не знаю, — едва слышно прошелестела Оксана, — Всё будто… Будто пополам переломилось. Для нас с мамой. И непонятно, как жить теперь. Папа не хотел бы, чтобы мы тут моря слёз проливали, он вообще женские слeзы терпеть не мог! И я бы хотела… Ради него. Но не могу! Не получается!

Она закрыла лицо руками и заплакала, явно, не впервые за сегодня. Рэй дeрнулся было к ней — обнять, защитить, успокоить, но не завершил движения, не посмел.

— Я всегда была больше папиной дочкой, — Оксана всхлипнула, — Я не…

— Понимаю, — Рэй постарался вложить в голос как можно больше ласки, — Я тоже папин.

Он никогда не умел утешать. Да ему раньше и не приходилось. Те немногие, с кем ему доводилось говорить о смерти, скорее уж его самого утешали. И в совсем другой манере, явно, негодной для пятнадцатилетней девочки.

Фраза, про понимание, вызвала обратный ожидаемому эффект. Оксана отскочила в сторону, сжав кулаки. Глаза загорелись гневом, рот скривился, брови сошлись в одну линию.

— Да что ты понимаешь? — яростно выкрикнула она, — Что ты можешь понимать? Тоже папин ты, ага! Мутант ты реакторный!

В первую секунду Рэй толком даже не понял, что такое она ему сказала. А в следующую, когда он таки понял, все добрые намерения и благородные чувства в нём сгорели мгновенно, сметeнные всепоглощающей горькой обидой.

Ещё никогда, никто, ни при каких обстоятельствах не ставил Рэю в упрeк его не-человечность. К ней относились скорее с интересом, кто — спокойным, кто — азартным, кто — чуть завистливым даже, но неизменно доброжелательным. Он не знал, что это такое — когда тебя унижают, за то, что родился не таким, как все.

И это оказалось так больно! Может быть, больнее даже, чем нелепая гибель инженера Росшанского и грызущее Рэя беспощадное чувство вины.

А ведь раньше ей очень нравилась именно его и остальных инаковость, непохожесть. Сколько у них разговоров таких было, захватывающе интересных и щемяще задушевных! О сути людей и альтов, о неизбежных разностях их понимания мира и о том, как эти разности друг другу объяснять. Как-то Оксана даже сказала, что ей ужасно жалко, что пропадом пропадeт такая куча любопытнейшего материала, и поэтому она планирует написать по мотивам их бесед книжку. Идею эту все шестеро восприняли с энтузиазмом, даже начали вести какие-то заметки…

А вот теперь она его ударила. Так больно и так подло. И, как тогда, в последнем разговоре с Чернобыльниковым, он забыл обо всём, кроме жажды ответить ударом на удар.

— А разве тебя не именно это во мне и интересовало больше всего? Или ты мне врала всегда? И когда гуляли по Меридиану, и вообще? Врала, да? А на "Альтаир" пойти ты сама первая и предложила!

— Хва — тит! — рявкнула на обоих Лина, — Вы сейчас такого друг другу наговорите, что после этого только стреляться останется! А потом будете жалеть. Оксана, Рэйден не меньше твоего переживает! Рэйден, будь любезен стержни держать внизу! Если, конечно, не хочешь погубить всю операцию окончательно.

— Ещё одна! — зло прошипела Оксана, — Операцию она погубить боится. А что вы погубили человека, тебе всё равно, да?

Лина шагнула к ней, сгребла за плечи и с силой встряхнула.

— Да, операцию. Ради которой твой отец жизнью рисковал. И погиб, чтобы она состоялась! А ты готова сейчас свихнуться от горя, рассориться со всеми и гарантированно всё дело завалить! Лучший памятник герою от любящей доченьки — сделать его смерть напрасной!

Глаза у Феи Озера сейчас были страшные. Не искристо-серые, как всегда, а будто тяжeлая свинцовая туча. Мeртвые и безжалостные совсем. Рэю на миг показалось, что ИАЭС сейчас человеческую девчонку убьeт. Вот просто возьмeт и убьeт. Электричеством, радиацией. Или вообще испепелит на месте своим жутким взглядом. А Игналинская продолжала больно сжимать оксанины плечи и говорить, вонзая каждое слово, как нож.

— Юрий Петрович сам придумал этот план. Сам вызвался нам помочь. Сам предложил машину разогнать в экстремальном режиме. Он что, по-твоему — дитe малое? В игрушки захотел поиграть? Не осознавал последствий своего предложения?

Окси что-то сдавленно пискнула, но перебить всё-таки не посмела.

— Юрий Петрович — взрослый человек. И он — мужественный человек. Он сам выбрал. Или по-твоему, он не имел права? Вот скажи мне, Оксаночка, имел или нет?

Окси снова ничего не ответила.

— А если имел, так какой йодной ямы вы с Рэем его сейчас позорите, а? Ведeте себя так, будто мы не героя провожаем, а придурка какого-то. Который глупость сделал и по глупости сдох! А орден Ленина ему посмертно тоже за глупость вручить собираются, да?

— Лина! — умоляюще протянул Рэй, но ИАЭС только отмахнулась.

— Ты, Оксана тоже не на помойке, вроде бы, себя нашла. В сталкеры собралась, помощь предложила. Ведь не игра же это для тебя была! Да и на дуру ты непохожа…

— Может и игра! — еле слышно проговорила Оксана, — Мне просто… Просто хотелось хоть чем-то Рэю помочь. Я же не знала… что так получится! А теперь я это всё ненавижу!