Чтение онлайн

Если обвинители, ошарашенные гневной реакцией публики на освобождение Мэдоффа под залог, искали возможность пересмотреть решение, то сцена, заснятая телекамерой, таковую им предоставила. К утру среды они начали спрашивать адвокатов Мэдоффа, безопасно ли тому оставаться на свободе.

Его адвокаты предприняли попытку сохранить ему свободу без траты активов, которые правительству понадобится отсудить в пользу его жертв. Им удалось договориться о круглосуточной охране, возглавляемой бывшим нью-йоркским полицейским, детективом Ником Казале, и укомплектованной отставными полицейскими.

Когда это было улажено, прокуроры согласились, что Мэдоффа будут круглые сутки содержать в его квартире, выпуская только в суд либо по срочным медицинским показаниям.

В комедийных ток-шоу это тут же назвали «арестом в пентхаусе».

У людей из Комиссии, особенно из нью-йоркского отделения, от ареста Мэдоффа свело животы.

Всего несколько часов понадобилось, чтобы найти в делах следы предыдущих расследований. Некоторые кадры принимали участие в самых недавних из них и подписали заключение, которое гласило: «Свидетельств мошенничества не выявлено». Они очень недолго могли все же надеяться, что Мэдофф запустил свою гигантскую финансовую пирамиду после того, как было закрыто расследование 2006 года, возбужденное по сигналу от Гарри Маркополоса. Эта неоправданная надежда прожила меньше дня.

«Когда я впервые услышал в новостях о том, что Мэдофф арестован, я не думал, что это меня как-то касается, – вспоминал руководитель проверки, проводившейся в 2006 году. – Я думал, что он еще что-то натворил, и только на следующий день сообразил, что это все та же история».

Реакция Гарри Маркополоса на новость об аресте была весьма характерной. По его собственным словам, он вооружился дробовиком на тот случай, если инспекторы Комиссии нападут с оружием на его дом, изымут компьютер и уничтожат документы, чтобы спасти себя от публичного унижения. Но, перейдя к более практическим мерам, он заготовил копии обширной документации для журналистов из The Wall Street Journal. Во вторник 16 декабря из журнала позвонили в вашингтонский офис Комиссии с вопросами насчет сигналов Маркополоса.

Поздним вечером этого для председатель Комиссии Кристофер Кокс явился с совещания, растянувшегося на весь день, и составил пресс-релиз о деле Мэдоффа. По его словам, следователи Комиссии сотрудничают с правоохранительными органами, изучая «большой объем» информации, которая указывает на «запутанные ходы, предпринятые мистером Мэдоффом для обмана инвесторов, общества и регуляторов».

Упоминание о преступной изобретательности Мэдоффа – не более чем неуклюжая попытка сохранить лицо, перечеркнутая следующим откровением того же Кокса: «Нами установлено, что начиная по меньшей мере с 1999 года сотрудникам Комиссии неоднократно поступали тревожные и обоснованные сигналы по поводу финансовых нарушений мистера Мэдоффа, однако ни одному из них не был дан ход… Я глубоко обеспокоен очевидной неспособностью Комиссии на протяжении последних десяти лет должным образом расследовать эти жалобы».

Кокс лично обратился к известному своей хваткой генеральному инспектору Комиссии Х. Дэвиду Котцу с приказом начать независимое расследование провалов. Он также приказал отстранить от расследования всех сотрудников Комиссии, которые имели «реальные связи с мистером Мэдоффом или его семьей».

Заявление Кокса отозвалось скорбным гулким звуком: грозное когда-то агентство стукнулось о дно. Комиссия, которая годами держалась на плаву благодаря своей былой славе, уперлась в твердокаменные последствия десятилетней небрежности и отлынивания. Кокс и сам поддерживал множество дерегулирующих мер и бюджетных приоритетов – в ущерб эффективности руководства и уровню профессионализма, – что немало способствовало печальному итогу. Проколов у Комиссии и без Мэдоффа было предостаточно.

В тот год, только раньше, репутация Комиссии изрядно пострадала из-за неумелого надзора за крупными инвестиционными банками и другими регулируемыми финансовыми институтами, которые потерпели банкротство или наделали глупостей, включая Bear Stearns и Lehman Brothers. Особенно беспомощной Комиссия выглядела в разгар всебщей паники после падения Lehman Brothers, когда Кокса постоянно отодвигали на задний план во время пресс-конференций, где царили министр финансов Генри Полсон и председатель Федерального резерва Бен Бернанке. Теперь уже всем стало ясно, что Комиссия с треском провалила свою основную задачу – защиту инвестора. Это не укладывалось в голове. Прозевать аферу Мэдоффа, несмотря на «обоснованные» сигналы и предупреждения, поступавшие годами! Такого провала Комиссия по ценным бумагам и биржам не знала за все семьдесят пять лет своего существования.

Однако Кокс проводил в своей должности последние дни. Вновь избранный президент Барак Обама собирался на днях объявить о намерении назначить преемницей Кокса на посту председателя Комиссии Мэри Шапиро. Маленькая, стройная, со светлыми волосами, приветливая и мягкая в обращении, Мэри Шапиро с 1996 года была президентом саморегулируемого агентства FINRA, которое отпочковалось от NASD. Ко времени ее назначения в FINRA Берни Мэдофф отошел от активной деятельности в этой организации, и за время пребывания в должности она встречалась с ним всего несколько раз. Они не виделись по нескольку лет. Шапиро не знала, что Мэдофф ворочает инвестициями огромного масштаба, да и зачем бы ей знать, если управляющие хедж-фондами или консультанты по инвестициям не были подведомственны ни NASD, ни FINRA? Не обратила она внимания и на статьи о загадочной инвестиционной удачливости Мэдоффа, опубликованные в 2001 году.

Когда впервые прозвучало известие об афере Мэдоффа, Шапиро собирала вещи в вашингтонском отделении FINRA. Ее поглотили заботы, связанные с процедурой назначения на новый ответственный пост: финансовые декларации, анкеты ФБР, подготовка к слушаниям об утверждении в должности. В один прекрасный день она, не отрываясь от дел, включила телевизор у себя в кабинете и тут услышала сообщение об аресте. Она была потрясена. Но, подобно прокурорам, которые согласились на освобождение Мэдоффа под залог, она не сразу осознала, какие бедствия уготовал Мэдофф своим инвесторам – и агентству, которое она согласилась возглавить.

В среду 17 декабря после обескураживающего признания Кокса Обама объявил о назначении Шапиро. Но она приступила к исполнению обязанностей только через месяц с лишним: до инаугурации Обамы Сенат не мог утвердить ее в должности. Так что ей оставалось лишь наблюдать за тем, как Кокс и его соратники из руководства Комиссии пытаются справиться с ситуацией в первые дни сокрушительного скандала.

Она понимала, что от Комиссии потребуются ответные меры, если она хочет убедить общество в том, что сумеет вновь наладить компетентное и действенное регулирование рынка, – в противном случае она просто прекратит свое существование.

В сочельник, оставшись в пентхаусе одни, Берни и Рут Мэдофф разбирали личные ценности. С годами у них скопилось немало прелестных вещиц: пара старинных бриллиантовых серег начала XIX века, изящные эдвардианские браслеты и серьги с черным ониксом, изумрудами и бриллиантами, десятки новых и классических наручных часов и замечательная барочная нитка из трехсот двадцати жемчужин, которую можно было разобрать на части и сделать колье, браслеты и ожерелья.

Мэдофф, разумеется, знал, что большинство его ценностей, если не все, были куплены на краденые деньги. Более того, на следующий после своего ареста день он согласился на пожелание суда заморозить все его активы. Право суда арестовать драгоценности Рут было не столь очевидно: ведь ее не обвинили в преступлении и не предложили добровольно заморозить имущество, хотя она сделала бы это в считаные дни. Но, вне зависимости от юридических нюансов, они оба не заблуждались насчет того, что драгоценности Рут, как и окружающие их стены, мебель, сами стулья, на которых они сидели, а также пальто и обувь в шкафу – все это вскоре будет арестовано в пользу жертв Берни.

И все же пентхаус, мебель и одежда пока еще были на месте – только протяни руку. После почти сюрреалистической драмы прошлых двух недель ценности, как и весь комфортабельный мир внутри пентхауса, все еще как будто оставались в их распоряжении.

Рут собрала четыре бриллиантовые броши, алмазное ожерелье, кольцо с изумрудом, ожерелье из нефрита и еще несколько красивых вещиц. Берни выбрал два комплекта запонок (один из них – не имеющий большой цены подарок от внучки), несколько дорогих перьевых авторучек, более десятка экземпляров из своей обожаемой коллекции наручных часов – некоторые были украшены алмазами или заключены в корпус из платины, золота или серебра.

Они тщательно все это упаковали, сложили пакетики в аккуратную стопку и снабдили их записочками со словами любви и раскаяния. В тот же день Рут отослала их почтой своим сыновьям и невестке, сестре и зятю, брату Берни Питеру и его жене, а также кое-кому из близких друзей.

Через несколько дней один из сыновей Мэдоффа известил прокуратуру о получении ценных подарков и вернул их в распоряжение конкурсного управляющего. Опрометчивое решение разослать к празднику подарки даст Марку Литту дополнительные основания утверждать, что Берни Мэдоффу доверять нельзя – нельзя выпускать его из-под стражи.

Через неделю Рут на встрече с одним из адвокатов мужа сама упомянула подарки, которые они с Берни разослали перед Рождеством. Адвокат тотчас же предупредил ее, что нужно постараться забрать все назад, и немедленно. Она сразу же разослала сыновьям электронные письма с просьбой вернуть подарки.

Ответа не было.

Как всегда и бывает при личном разорении, они в подробностях помнили, где были и что делали, когда узнали, что разорены.

Управляющего недвижимостью из Миннесоты Тима Мюррея, чья семья первой инвестировала в Мэдоффа через Майка Энглера, новость застала в пути, за рулем автомобиля, и он чуть не съехал в кювет, услышав об аресте Мэдоффа. Сперва он решил, что это очередные слухи, распускаемые завистниками, и нужно спокойно ждать, когда их, как это всегда и бывало, расследуют и опровергнут. Учитывая положение Мэдоффа на Уолл-стрит, он сказал: «Так я и поверю, что его арестовали! Хотите сказать, он как-то раз с утра встал и что-то натворил? Это вряд ли». И тем не менее Мэдофф был под арестом, а все деньги, которые доверили ему Мюррей и его семья, пропали.

Одна женщина – инвестор во втором поколении – была в парикмахерской, когда сестра позвонила ей с известием, что «все испарилось». Осознать, что ее престарелые родители вмиг потеряли все, «было тяжким ударом».

Светло-серый свиток выполз из факса Мэри Томаджан через день после ее возвращения из поездки в Индию в поисках духовного просветления. Она ждала выписки со счета, подтверждающей, что у нее есть деньги на воплощение ее мечты обосноваться в Санта-Фе (штат Нью-Мексико). Факс пришел из небольшого фонда, которому она уже восемнадцать лет доверяла свои накопления. В бумаге говорилось, что все ее деньги были инвестированы в Мэдоффа, а он арестован. «За 50 секунд, пока я читала факс, я из мультимиллионера стала неудачником – сбережения всей жизни уничтожены, привычная жизнь изменилась навсегда».

Эллен Бернфелд, автор и исполнитель песен, мечтающая о карьере писателя, завтракала с друзьями, когда раздался «телефонный звонок, разбивший жизнь и изменивший мой мир». Она печально размышляла: «Моего отца уже нет, и он не узнает об этой ужасной катастрофе и не почувствует ее последствий, но моя мать и узнает, и почувствует, а она дитя Великой депрессии, так что это для нее возвращение худшего из кошмаров».

Сын Роберта Хейлио позвонил ему с печальным известием в дом престарелых в Рока-Бартоне. «Я чуть не рухнул на месте, – вспоминал он. – Не мог перевести дыхание и подумал, что у меня сердечный приступ. Я был в полном шоке». Все сбережения, обналиченные суммы страховых полисов – 95 % состояния его жены! – были доверены Мэдоффу и теперь пропали безвозвратно. Его жена Стефани как раз с подругой, которая тоже была инвестором Мэдоффа, входила в кинотеатр, когда подруге позвонили с той же страшной вестью. Минутой позже ей позвонил муж. «Я надеялась, что все это ужасная ошибка», – вспоминала она.

Одна дама-инвестор с мужем были в кабинете ортопеда в Нью-Йорке, где ей делали укол кортизона от болей в бедре. Ее мужу позвонили на мобильный в тот момент, когда она натягивала джинсы. Супруг был в шоке. Почти в истерике. Ей пришлось срочно усадить его в автомобиль и отвезти домой, в пригород Нью-Джерси. «Пропало все, что он заработал за всю жизнь, – фьюить, и нет ничего!» Когда они наконец вошли в дом, рассказывала она, «я пошла в ванную и меня стошнило».

Стивен Нортон из Форт-Лодердейла неторопливо ехал домой с заупокойной службы по брату своего партнера. С голосовым сообщением от его брокера пришло известие о том, что исчезли его пенсионные сбережения. Затем Нортон позвонил с той же ужасной новостью в Майами вдове умершего. Только что потерявшая мужа (тоже инвестора Мэдоффа), женщина теперь потеряла все, что он накопил, чтобы содержать ее в довольстве.

Кейт Каролейн услышала весть об аресте Мэдоффа, когда ее муж Гордон Беннетт разбудил ее со словами: «Кейт, мы только что лишились дома». Беннетт в 1988 году продал свой успешный бизнес, связанный с натурпродуктами, чтобы посвятить свое время и деньги делу защиты окружающей среды и, рассчитывая на сбережения, которые все были вложены в Мэдоффа, они с Кейт трудились над новым, наполовину законченным домом поблизости от великолепного заповедника в Понт-Рейес, к северу от Сан-Франциско. Вначале она решила, что муж шутит. «Кейт, говорю тебе – Мэдофф арестован за аферу с ценными бумагами», – повторил он.

Еще одна жертва с весьма скромными средствами сказала, что почувствовала себя, как если бы вдруг выпустила из рук бесценный талисман. Знать, что ее деньги вложены в Мэдоффа, было как «ухватить за хвост жар-птицу, – говорила она. – Как будто у тебя в руках волшебная палочка… У нас была все равно что страховочная сетка, а теперь ее нет».

Телефоны звонили неистово. Племянницы звонили теткам, дочери отцам, внуки бабушкам, старые друзья – друзьям: «Берни Мэдоффа только что арестовали!» И с этим арестом их мир менялся навсегда.

Беда, постигшая десятки тысяч жертв Мэдоффа по всему миру, во всей их трагичности предстала изумленным взорам общества во вторник 23 декабря 2008 года.

Француза-аристократа, финансиста-комиссионера Рене-Тьерри Магона де ла Вилльюше, одного из учредителей Access International, непосредственно предупреждали о Мэдоффе. Одно такое предупреждение весной 2006 года исходило от аналитика хедж-фонда, которого он с партнерами нанял, но которому не внял. Другое вроде бы поступило от Гарри Маркополоса, который в своих мемуарах вспоминает, как ездил с французом по Европе с предложениями о продаже созданного им нового финансового инструмента. По словам Маркополоса, он сделал предупреждение еще до поездки, но француз «не желал ничему верить» и с ходу отверг возможность мошенничества. Маркополос заявляет, что де ла Вилльюше проигнорировал его призыв изложить его, Маркополоса, доводы руководителю аналитических исследований Access International.

Когда 11 декабря пришло известие, что Мэдофф арестован, потерявшие дар речи сотрудники офиса Access International на Мэдисон-авеню молча сгрудились вокруг телевизора в кабинете своего босса. «Это были бесконечные минуты, – вспоминал один из сотрудников. – Карточный домик рушился из-за единственного новостного выпуска Си-эн-би-си».

Шестидесятипятилетний де ла Вилльюше все дни после ареста Мэдоффа проводил в лихорадочных консультациях с партнерами и юристами о судьбе доли своих фондов, вложенных в Мэдоффа, – всего примерно 1,6 млрд долларов, включая 50 млн долларов его собственных средств. Тогда казалось, что нет никаких надежд возместить хоть что-нибудь. «Полный кошмар», – сказал он преданному клиенту из Парижа в телефонном разговоре в понедельник 22 декабря.

В тот же день де ла Вилльюше спокойно попросил своего молодого помощника купить канцелярский нож, зачем-то ему понадобившийся.

– Оставь у меня на столе, – сказал он.

В конце рабочего дня он попросил молодого человека одолжить ему ключ от кабинета, сказав, что засидится допоздна и сам запрет кабинет. Он позвонил жене и предупредил ее, что у него приглашение на поздний ужин, а потом поторопил уборщиков, чтобы те управились к семи часам вечера. И запер за собой дверь.

Корзину для мусора он поставил так, чтобы не очень запачкать ковер, полоснул себя по запястью и по плечу, истек кровью и умер.

Ирвинг Пикард не был поэтической натурой. Если бы ему сказали, что судебная драма вокруг банкротства брокерской фирмы, конкурсным управляющим которой он назначен, была героическим путешествием в хаос или мифическим поиском утраченного сокровища, он лишь поднял бы брови. На рациональном уровне, единственном, на котором он предпочитал действовать, это было обычное дело о банкротстве, рассматриваемое по Закону о защите инвесторов в ценные бумаги, – самое крупное, самое печальное, самое тяжкое, самое бурное и, вероятно, самое долгое дело, которое когда-либо рассматривалось судом по этому закону. И все же это было самое обычное дело о банкротстве.

То есть одно из 10 629 дел, рассмотренных десятью федеральными судьями Манхэттена по банкротствам. Этот список включал дело гиганта Lehman Brothers, и скоро в нем будут значиться банкротства Chrysler и General Motors. Всякое дело о банкротстве, знаменующее смерть делового предприятия, движется мерным шагом похоронного марша. Оно не мчится галопом, не срывается с места в карьер и не срезает углы на поворотах.

В типичном деле о банкротстве такой погребальный темп раздражает, но его терпят. Должника реорганизуют либо провалившийся бизнес полностью ликвидируют, и работы хватает, а банки, поставщики и другие опытные кредиторы знают, чего ожидать. Но в этом банкротстве множество кредиторов были отчаявшимися жертвами преступления, потерявшими все в крупной афере, и некоторые из них полагались на деньги из имущества должника, чтобы уплатить следующий взнос по ипотечному кредиту за жилье или купить лекарства на следующий месяц. Фразу «отсроченное правосудие есть отказ в правосудии» можно считать юридическим афоризмом, а в переводе на обыденный язык это значит, что пройдет много времени, пока свершится правосудие в деле о сложной ликвидации, проводимой SIPC в ходе длительного уголовного расследования аферы, которая расползлась по всему миру и нанесла удар миллионам людей.

Способ, каким Мэдофф организовывал свою аферу, умножил трудности SIPC, создав узел болезненных вопросов, на распутывание которого уйдут долгие годы.

Для начала необходимо было ответить на вопрос, кого считать «клиентом», подлежащим защите SIPC. Считать ли клиентами Мэдоффа только фидер-фонды вроде Fairfield Sentry и Ascot Partners Эзры Меркина, названия которых значились на отчетах о состоянии счетов? Или разнообразных инвесторов в эти донорские фонды определять как отдельных клиентов? В долгосрочной перспективе это, возможно, и не имело значения, ведь любые возвращенные активы попадут в правильные руки, прямо или после прохождения через фонды-«доноры». Но в ближайшей перспективе ответ определялся тем, получит ли «донорский» фонд от SIPC аванс в 500 тыс. долларов, чтобы поделить его между своими инвесторами, или право на такой же аванс будет иметь каждый из инвесторов.

Второй, и, вероятно, куда более важный, вопрос – величина убытка, который могут объявить соответствующие клиенты. Считать ли убытком сумму, показанную в последней выписке со счета, полученной за несколько недель до ареста Мэдоффа? Или сумму, первоначально выложенную клиентом из его собственного кармана, без добавления фиктивных прибылей? Если на счете жертвы оставались значительные деньги, но первоначально вложенная сумма была уже снята со счета в форме «прибылей», позволять ли такому клиенту участвовать в дележе активов, которые сумеет вернуть Пикард? Или каждый цент, который вернет конкурсный управляющий, лучше оставить для тех, кто к моменту краха аферы не вернул себе всей первоначально вложенной суммы?

И что делать с жертвами, которые сняли со своих счетов на миллионы долларов больше, чем вложили, считая, что забирают свои законные прибыли? Может ли конкурсный управляющий предъявить судебный иск, чтобы вернуть эти деньги? А если да, то будет ли его решение основано на том, сколько денег они забрали? Или сколько оставили на счете? Или, скажем, на том, сколько им могло быть известно о том, что делал Мэдофф?

Чтобы ответить на все эти вопросы, кому-то придется выступить в роли царя Соломона, и любой ответ разгневает одних – и обездолит других. И, как в библейском прецеденте, для «справедливого решения» потребуется не только знание законов, но и знание человеческого сердца. Небезупречно проведенный поиск ответов на эти вопросы больше чем на два года затормозит ликвидацию фирмы Мэдоффа и причинит новые страдания всем причастным.

Пикард и Шиэн полагали, что применительно к финансовой пирамиде закон ясен: жертвы могут получить только те суммы, что вложили сами, а не фиктивные прибыли, якобы произведенные аферой. Их точку зрения разделяли юристы SIPC, руководство Комиссии по ценным бумагам и биржам и множество юристов по делам о банкротстве.

Ее поддерживали и постановления, принятые к тому времени по итогам дела хедж-фонда Bayou, финансовой пирамиды, крах которой в середине 2005 года чуть не положил конец афере Мэдоффа. Еще в 2007 году судья постановил по делу Bayou, что, если жертва сняла со счета сумму, превышающую его первоначальное вложение, эти фиктивные прибыли следует вернуть в активы. Почти всем инвесторам фонда Bayou, которые снимали деньги в течение шести лет до краха (срок исковой давности нью-йоркского Закона о защите кредиторов), было приказано вернуть фиктивные прибыли.

Но, приняв эту точку зрения применительно к тому, как подсчитывать убытки величайшей финансовой пирамиды мира, Пикард и Шиэн стали благодетелями одних жертв Мэдоффа (которые вообще не изымали вложенных денег либо сняли совсем немного) и люто поносимыми врагами других (вернувших первоначальные вложения и, возможно, изъявших много более).

Противостоявшие Пикарду инвесторы Мэдоффа вскоре будут утверждать, что Bayou – это совсем другое, потому что SIPC его делом не занималась, и что SIPC обязана уважать «законные ожидания» клиентов, отраженные в последних перед крахом аферы отчетах по счетам. Они считали, что все прочее попросту незаконно.

Вскоре для некоторых из них непреложной истиной стало то, что Пикард и Шиэн намеренно и бессердечно нарушают закон, чтобы за счет тысяч разоренных жертв Мэдоффа встать на защиту SIPC. И, по их мнению, всякий, кто доказывал иное, тем самым переходил в стан врага.