Чтение онлайн

— Или в бегах, — заключил Огюст, остановившись и не выключая мотор. — Что до меня, я с вами согласен, госпожа.

Баронесса и Люсьен вышли из машины, которая тут же тронулась с места и свернула за угол. Они толкнули решетчатую калитку, в темноте прошли по гравию дорожки и молча поднялись по ступенькам на крыльцо.

— Жалость какая — сразу уезжать, — заметил Люсьен. — После всех ваших трудов… Мы даже прислугу не успели нанять.

— Учитывая обстоятельства, все не так уж и плохо. И потом, мы скоро вернемся. Я же сказала: надо просто переждать, пока все уляжется.

— И все же… Деревня, там сурово.

Он вошел первым и зажег газовый свет в холле.

— Ты перестанешь дуться или нет? — бросила баронесса, пока он запирал за ними дверь. — Меня вся эта история забавляет не больше, чем тебя.

Она вошла в большую темную гостиную. Саму комнату в сторону парка продолжал роскошный зимний сад, а толика ночного света, проникающего через стеклянную крышу, разбавляла все еще малознакомые тени нового для нее жилища.

Что-то, однако, было не так.

Баронесса, предупрежденная инстинктом, замерла на пороге и вслепую пошарила по стене в поисках выключателя. Свет зажегся, хоть она и не нашла кнопки, и внезапно обнаружилось несколько людей — застывших на месте, мрачных, с пистолетами в руках.

Не оборачиваясь, она крикнула через плечо:

— Люсьен?

— Я здесь, госпожа… Ничего не мог поделать.

Из-за ее спины появился гном — удерживаемый в повиновении колоссом на три головы выше его самого, и с приставленным к виску дулом собственного револьвера.

— Кто вы? — бесстрастно спросила Изабель де Сен-Жиль. — Чего вы хотите?

Их вывели в середину гостиной, лицом к саду. Баронесса бросила сердитый взгляд на переднего, попытавшегося ее подтолкнуть, и прошла вперед одна. Тут-то она и обнаружила полковника Улисенко, удобно устроившегося в белом плетеном кресле из зимнего сада.

— Вы?!

— Подходите ближе, мадам. Подходите. В конце концов, вы тут у себя дома.

— Перехожу ко второму вопросу: чего вы хотите? Если это письма дипломата и его фамильная брошь, то у меня их больше нет.

Русский улыбнулся. На его худом, строгом лице усмешка была едва различима. Усмешка без тени веселья.

— Вы об этой? — сказал он, вытаскивая брошь из кармана жилета. — Месье Аландрен был настолько любезен, что доверил ее нам…

Без предупреждения он бросил ее в гнома, который рефлекторным движением поймал вещицу в воздухе. Донельзя удивленный Люсьен уставился на драгоценный камень в своей ладони, а затем поднял совершеннейше недоумевающий взгляд на Изабель де Сен-Жиль.

Та, впрочем, не сводила глаз с Улисенко.

— Так это вы похитили этого беднягу. Он мертв?

Судьба антиквара ее мало интересовала, но хотелось узнать, насколько далеко готов зайти полковник.

— Мертв? Конечно же, нет. Мы не варвары…

— И что вы с ним сделали?

— Что вы, он свободен, мадам. Свободен как птица.

— Он заговорит. Вас опознают, предъявят обвинение, будут судить.

— В этом я сомневаюсь…

Баронесса не настаивала. Она лишь пыталась выиграть время до появления Огюста, который вскоре забеспокоится, не увидев ее с Люсьеном.

— Давайте договоримся, — предложила она.

— Договариваться? Думаете, вы в том положении, чтобы договариваться?

— Всегда найдутся варианты. Мне только нужно знать, чего вы хотите.

Их было пятеро, плюс Улисенко. Пятеро вооруженных мужчин, которые угрожали им с безопасного расстояния, рассредоточившись по дуге за их спинами. При малейшем шевелении Изабель или Люсьена их перестреляют.

— Итак? — добавила баронесса. — Чего вы хотите, полковник?

— Для начала я хотел бы знать, с кем я имею честь разговаривать. В Санкт-Петербурге вы были Кларой Форницци-Каваль. Аландрен называет вас баронессой де Сен-Жиль, а вы купили этот дом под именем леди Гриффинс, вдовы лорда Гриффинса, которого никогда не существовало. Здесь мы обнаружили паспорта, выданные на другие имена. Паспорта настоящие, но имена фальшивые. Я знаю, что вы свободно говорите на французском, итальянском и русском языках, и уверен, что мы могли бы поговорить на английском. Кроме того этот дар к языкам, вероятно, лишь малая часть ваших талантов. Вы прекрасны…

— Вы так любезны.

— …умны и отчаянны. Одним словом: опасны.

— Право, вы мне льстите.

— Наши службы утверждают, что на французское правительство вы не работаете. По крайней мере, официально. Итак, все это заставляет меня задать вам простой вопрос: кто вы такая и кто вам платит?

Баронесса смерила полковника долгим взглядом.

— Задавайте свои вопросы, — наконец бросила она, не поведя бровью. — Я отвечу, если смогу…

Улисенко снова зловеще улыбнулся. Он даже издал тихий гортанный смешок — сухое, вымученное квохтание. Но взгляд его оставался ледяным.

— Я знаю, что у вас на уме, мадам.

— Неужели?

— Вы… Как это говорится по-французски? Для этого еще есть такое выражение… А! Припомнил, — сказал Улисенко с сильным русским акцентом. — «Играть часами» — вы тянете время. Так ведь говорят, не правда ли?

Изабель де Сен-Жиль не ответила.

— А зачем вы тянете время?

— Это я вас спрошу.

— Потому что вы все еще надеетесь, что к вам на выручку придет ваш сообщник. К сожалению, боюсь, скоро ваши надежды сменятся разочарованием.

Открылась дверь, и двое людей — еще двое! — втолкнули внутрь Огюста. Тот был растрепан, бровь рассечена; по его глазу, щеке, воротнику и рубашке текла кровь. Избитый, оглушенный, он споткнулся и рухнул к ногам баронессы. Она вместе с Люсьеном поспешила помочь ему подняться и воспользовалась случаем, чтобы шепнуть на ухо:

— Там есть еще?

— Не думаю.

— Твое оружие?

— У них.

Изабель де Сен-Жиль выпрямилась и бесстрастным голосом объявила:

— Эти маленькие игры уже подзатянулись, Улисенко. Отпустите моих людей и скажите мне наконец, чего вы хотите. Вы получите желаемое, если гарантируете им жизнь. Они не знают ничего такого, что могло бы вас заинтересовать.

— Нет, госпожа! — воскликнул Люсьен.

— Не может быть и речи, — проворчал Огюст, чуть покачнувшись.

— Трогательная картина, — развеселился русский. — А какая преданность!

Он встал с кресла. За его спиной виднелись темные силуэты деревьев в саду и — сквозь стеклянную крышу — звездное ночное небо.

— Вы дважды поставили меня в смешное положение, мадам. Первый раз в Санкт-Петербурге, второй раз в поезде, когда возвращались в Варшаву… Многовато.

— Не говорите мне, что проделали весь этот путь, чтобы меня укорять.