Чечня: Трагедия Российской мощи. Первая чеченская война
Шрифт:
Старейшины, бандиты и герои
Незадолго до российского вторжения в Чечню я встретил одного старого чеченца, на чьем лице обнаруживались самые положительные и могущественные черты национальной традиции, объясняющие, почему она была столь продолжительной и столь стойкой. По рождению это был этнический немец по имени Вильгельм Вайсерт, депортированный Сталиным в 1941 году с Украины в Казахстан, где он встретил депортированную чеченскую девушку, полюбил сначала ее, а затем весь ее народ, обратился в ислам и стал сначала Магомедом, а затем, посетив Мекку, когда это стало возможным при Горбачеве, Магомедом-хаджи.
Он вернулся в Чечню вместе с семьей своей жены в 1957 году и фактически стал старейшиной своего села и своего тейпа (клана). В то же время он не вполне утратил свои немецкие качества – как сказал о нём его чеченский друг, «он изучал ислам так тщательно, что знает о нём больше, чем мы сами!». Такая смена веры не настолько странна или необычна, как может показаться. Как станет ясно из десятой главы, у чеченцев есть традиция ассимиляции отдельных людей или групп, внешних для их этнической группы, что является одной из причин того, что чеченцы остаются самым крупным северокавказским народом.
Я разговаривал с Магомедом-хаджи у него дома в селе Мелчхи в восточной части Чечни. Вокруг него были его жена (полная, улыбающаяся, с глубокими морщинами пожилая женщина в советской крестьянской одежде с ярким платком на голове, она напоминала мешок разноцветных морщинистых яблок), четыре сына, четыре дочери, семнадцать внуков, восемьдесят овец, восемь коров и множество индеек. Один из его внуков учился в мусульманском университете Аль-Азхар в Каире. Вот рассказ Магомеда-хаджи:
«Когда мы поженились в Караганде, моя жена, как и я, была сиротой. Ее отец умер в лагере, а мать погибла во время пожара. Она уже была замужем, но муж бросил ее… Остальная часть ее семьи была во Фрунзе [17] . Они ужаснулись. Ее брат угрожал убить ее и меня. Но когда мы познакомились с ним, я уже изучал ислам и смог убедить его, что я хороший человек. К тому же на тот момент у нас уже был ребенок… Так что я принял ислам, подружился с ее семьей, и все мы и сегодня живем вместе…
Их также впечатлило, что немусульманин принял ислам, хотя в то время это было очень опасно в Советском Союзе. Меня постоянно допрашивали в НКВД. Однажды, когда мне было 25 лет, допрос вел офицер-татарин. Он стал спрашивать меня, почему я принял ислам. Я ответил: “Ты же сам мусульманин, тебе что-то не нравится?” Он дважды прошелся по комнате туда-сюда, потом разорвал бланк допроса, отдал мне документ и велел убираться и больше не возвращаться…
Почему я принял ислам, если не брать в расчет мою жену? Ислам показался мне самой рациональной из всех религий, а чеченцы, с которыми я познакомился в ссылке, были очень впечатляющим народом, причем у их стариков была очень особенная традиция. В такое тяжелое время, когда многие люди вели себя как звери, они обучали шариату и своим национальным традициям своих детей и внуков, они держались вместе как одно сообщество и делились всем друг с другом».
17
Ныне Бишкек, столица Киргизии.
Я спросил его, было ли у него когда-нибудь искушение перебраться в Германию с остальными уцелевшими украинско-немецкими родственниками, на что получил ответ: «Зачем мне ехать в Германию? Здесь меня уважают, и у меня важная роль старейшины, я примиряю конфликты и свожу людей вместе. Что я такого полезного смогу делать в Германии?» С этим сложно было не согласиться. С его здоровым, опаленным солнцем лицом, с белой бородой, грубым рабочим пиджаком и залатанными штанами, в его простом, довольно бедном беленом доме (ужасающе холодном в кавказском декабре) он мог выглядеть как один из своих предков XVII века – швабский фермер-крестьянин, грубый, упорно работающий, религиозный, почитаемый своими товарищами. В современной же Германии он бы выглядел как бродяга, «русско-германский возвращенец», которому, скорее всего, полагались бы милостиво назначенная пенсия и однокомнатная квартира, где его вместе с женой раз в неделю навещал бы социальный работник.
Магомед-хаджи так описал мне роль старейшины в чеченском обществе, попутно высказав свое мнение по поводу трений между исламским законом (шариатом) и чеченским традиционным обычаем (адатом):
«В нашем селе, например, старейшины отвечают за распоряжение похоронами, в зависимости от того, к какому вирду [суфийскому братству] принадлежал покойный. В связи с этим существуют очень строгие правила, и старейшина должен их знать…
В идеале старейшина должен быть справедливым и беспристрастным, поскольку он – по крайней мере так было в прошлом – регулировал всю структуру общества и смотрел за соблюдением правосудия и порядка. Если какой-то человек в селе слишком много пьет или плохо обращается со своей женой, он получит отповедь от старейшины. В прошлом, знаешь ли, у чеченцев не было милиции, и даже при советской власти они пытались разбирать проблемы и споры без лишнего шума по своим правилам всякий раз, когда это было возможно».
Эту мысль мне подтвердил один бывший майор КГБ, сказавший, что начиная с 1970-х годов КГБ в Чечне, за исключением тех случаев, когда у его сотрудников стояла над душой Москва, в целом пытался взаимодействовать с чеченским сообществом по вопросам, связанным с преступностью, вместо того чтобы внедрять силой советские законы: «…иначе в тех случаях, когда по той или иной причине нам действительно нужно было получить результат, никто бы не стал даже разговаривать с нами». Разумеется, в процессе полицейские структуры также всё больше поглощались миром «бизнеса».
Вот что рассказал Магомед-хаджи дальше:
«Одна из проблем для старейшин – это, конечно же, вопрос о кровной мести. По чеченской традиции (адату), если член вашей семьи убит или ранен, вы имеете право на кровную месть. Была такая история в горах, она разрешилась в этом году – члены одной семьи напились и избили человека из другой семьи, украли его машину, и он умер. Кровная месть тянулась 23 года. Советский закон назначил виновным десять лет тюрьмы, но, когда они вышли, вражда началась снова.
Но шариат устанавливает совершенно иные правила – он абсолютно запрещает месть в отношении невиновных родственников, – хотя многие чеченцы не знают об этом либо не хотят знать… Мы, религиозные старейшины, обращаемся к Корану, говорим людям, что Аллах не позволяет убийства, какой бы ни была для этого причина.
Но когда возникают проблемы, наша задача – примирить стороны, чтобы конфликт между ними не распространялся и было даровано прощение. Такова наша религиозная обязанность. Старейшины могут назначит компенсацию (меттахIоттор) – хотя, строго говоря, это неправильно. Если убит кормилец семьи, то другая сторона иногда покупает ей машину, обеспечивает пропитание, поддерживает детей, пока они не достигнут 15-летнего возраста…
Одна из причин убийств и распрей заключается в том, что чеченцы всегда любили оружие. Каждый представитель мужского пола, будучи мужчиной, должен был носить оружие и знать, как его использовать. Человека без оружия будут постоянно унижать, его будут провоцировать на драку… Хотя в итоге люди не дрались, потому что противная сторона немедленно достанет свое оружие, да и в целом скандалистов у нас не уважали. Уважаемым человеком был не тот, кто искал драки, а тот, кто храбро защитит себя, если на него напали.
Сегодня такого уважения к традиции нет. Молодежь легче дерется друг с другом, легче пользуется оружием, отчасти из-за распространения алкоголя, бесчестия и преступности – спасибо за это советской власти. Мы пытаемся вернуть молодым людям любовь к традиции, солидарности и сотрудничеству с ближними, отучить их от постоянной готовности пользоваться оружием, но это будет долгий процесс» [18] .
18
Согласно более распространенной версии, незадолго до августовского путча 1991 года
За день до этой беседы я брал интервью у представителя крайне негативной стороны чеченского общества и тех искажающих влияний, которые не одобрял Магомед-хаджи, – это был Руслан Лабазанов, некогда тренер по боевым искусствам и криминальный босс из Краснодара. Противостояние этих старого и нового миров в Чечне будут определять будущее всего этого края. Лабазанов, осужденный за вооруженное ограбление и убийство (предположительно, русского офицера КГБ, что сделало его чеченским героем, хотя он мог и придумать эту историю), был выпущен из тюрьмы чеченскими властями [19] и стал одним из главных телохранителей Дудаева, пока не порвал с ним в 1994 году. Затем Лабазанов стал главным вооруженным сторонником «миротворческих» усилий Руслана Хасбулатова, перешел на российскую сторону и в конце концов был убит при невыясненных обстоятельствах в мае 1996 года, вскоре после того, как Ельцин заключил притворную «мирную сделку» с Яндарбиевым.
19
Руслан Лабазанов был этапирован в СИЗО Грозного, где во время захвата власти в Чечне силами Общенационального конгресса чеченского народа (ОКЧН) организовал бунт, в результате которого вышел на свободу вместе с другими заключенными, влившимися в ряды Национальной гвардии Ичкерии.
Одна из версий смерти Лабазанова, которую я слышал от нескольких источников, такова: федералы, пойдя на бесплатную уступку сепаратистской стороне, либо сами его убили, либо же позволили сепаратистам убить его, поскольку он привык брать деньги с чеченских семей за убийство отдельных российских офицеров, которых эти семьи считали виновными в смерти своих родственников. Эта версия представляется вполне вероятной, хотя, учитывая, как сильно ненавидели Лабазанова, его легко могли убить также и сами сепаратисты без помощи федералов или в рамках кровной мести.
Именно так случилось с другим печально известным представителем криминалитета, Алаудди Абреком – с некоторыми его сторонниками я немного поездил по горам Чечни в мае 1995 года6. За много лет до этого Алаудди убил двух человек в Чечне – как говорят, муллу и некую женщину, которую он считал наложившей на него заговор (как и предполагал Магомед-хаджи, не все традиционные верования в Чечне являются исламскими). Затем он бежал в Казань, на тот момент крупнейший центр преступности в советском мире, где стал криминальным боссом. При Дудаеве Алаудди вернулся в Чечню с некоторыми своими сторонниками и балансировал между режимом и оппозицией, поддерживая Дудаева, но в то же время предоставляя защиту Лабазанову, когда тот был ранен людьми Дудаева в июне 1994 года. Затем Алаудди воевал с российской армией в январе – феврале 1995 года. Когда мы вернулись с гор в мае 1995 года, наш хозяин Муса Дамаев сказал, что нам удалось счастливо отделаться. Я спросил его тогда, представляют ли люди типа Алаудди и Лабазанова опасность для Чечни, и получил такой ответ:
«Алаудди опасен для всех, у кого есть деньги, но нет семьи за спиной. Со мной он будет вести себя по-другому. Если я поеду к нему в горы, то в принципе окажусь в его милости, но он знает, что моя семья знает, куда я направился, и если он что-то со мной сделает, то его найдут и отомстят. Но для всякого, чья смерть не будет предполагать кровной мести, да, он может быть очень опасен. Лично тебе Алаудди ничего бы не сделал – он в конечном итоге большой человек, причем более или менее разумный. Он участвует в крупных криминальных делах, банковских аферах и так далее. Но Асаб [сообщник Алаудди] – тот другой: мелкий, жадный человечек. Если бы ты отправился в горы без моего письма, он бы тебе точно так же улыбался, как он это делал, но затем мог бы легко на тебя напасть, чтобы проверить, что можно с тебя получить».