Чтение онлайн

Авторы печальные и авторы серьёзные. — Тот, кто переносит на бумагу свои страдания,{155} становится печальным автором; но тот, кто говорит нам о том, что перестрадал и почему сейчас отдыхает от страданий в радости, — это автор серьёзный.

Здоровье вкуса. — Почему состояния здоровья не так заразительны, как болезненные, — и вообще, и в особенности в сфере вкуса? Или, может быть, существуют эпидемии здоровья? —

Решение. — Больше не читать ни одной книги, которая одновременно появилась на свет и была крещена (чернилами).

Правка мыслей. — Править стиль — значит править мысли, и ничего больше! — Кто не согласится с этим немедля, того никогда уже в этом не убедить.

Классические книги. — Наиболее слабая сторона любой классической книги — это то, что она уж чересчур написана на родном языке её автора.

Плохие книги. — Книга должна требовать пера, чернил и письменного стола: но обычно перо, чернила и письменный стол требуют книги. Потому-то сейчас с книгами так плохо.

Присутствие чутья. — Публика, размышляя над картиной, становится от этого поэтом, а размышляя над стихотворением, — исследователем. В тот миг, когда художник апеллирует к ней, ему всегда не хватает верного чутья, то есть не присутствия духа, а присутствия чутья.

Изысканные мысли. — Изысканный стиль значительной эпохи изыскивает не только слова, но и мысли, причём то и другое — из ходового и господствующего: мысли рискованные и пахнущие слишком свежо претят зрелому вкусу не меньше, чем новые, неслыханно смелые образы и выражения. Позже то и другое — изысканные мысли и изысканный слог — с лёгкостью приобретают запах посредственности, ведь изысканный аромат быстро улетучивается, и в них остаётся лишь привкус ходового и будничного.

Главная причина порчи стиля. — Желание показать, что чувствуешь вещь сильнее, чем делаешь это в действительности, портит стиль — и в языке, и во всех искусствах. Всякое великое искусство питает, скорее, обратную склонность: оно, подобно всякому нравственно значительному человеку, любит задерживать чувство на его пути, не давая ему сразу добежать до конца. Лучше всего этот стыд наполовину скрытого чувства можно наблюдать у Софокла; это словно просветляет черты чувства, когда оно представляет себя более трезвым, чем есть.

В извинение тяжеловесных стилистов. — Легко сказанное редко проникает в уши с той же весомостью, какой предмет действительно обладает — но всё дело тут в плохо вышколенных ушах, которым следует перейти из заведения, где учат тому, что до сих пор звалось музыкой, в школу высшего композиторского искусства, то есть речи.

С высоты птичьего полёта. — Здесь с разных сторон в пропасть низвергаются горные потоки: их падение так бурно, с такою силой оно приковывает к себе глаз, что голые и заросшие лесом горные склоны кругом, кажется, не снижаются, а сбегают вниз. Зрелище заставляет напрягаться в страхе, словно за всем этим скрыто что-то враждебное, от которого всё должно бежать, а единственную защиту предоставляет нам бездна. Эту местность нельзя написать красками на холсте, разве что художник будет парить над нею в воздухе, как птица. Уж здесь-то так называемая птичья перспектива — не художественный произвол, а единственная возможность.

Рискованные сравнения. — Если рискованные сравнения — не доказательства озорства писателя, тогда они — доказательства его исчерпанной фантазии. Но в обоих случаях они — доказательства его плохого вкуса.

Танец в цепях. — Говоря о любом греческом художнике, поэте и прозаике, следует задаться вопросом: каковы новые ограничения, которые он налагает на себя, увлекая ими своих современников (так что находятся и подражатели)? Ведь то, что называют находкой (к примеру, в области метрики), — это всегда такие вот наложенные на себя оковы. «Танцевать в цепях»{156}, усложняя себе задачу, и создавать на этой почве иллюзию лёгкости — вот фокус, который они хотят нам показать. Уже у Гомера можно увидеть множество традиционных формул и законов эпического повествования, в рамках которых ему приходилось танцевать: но и сам он создал для потомков новые конвенции. То была воспитательная школа греческих поэтов: сначала принять на себя от прежних поэтов многообразные ограничения, а потом изобрести ещё какое-нибудь новое ограничение, наложить его на себя и грациозно преодолеть: так, чтобы все заметили и ограничение, и победу, и восхитились ими.

Писательская полнота. — Последнее, что обретают хорошие писатели, — это полнота; тому, кто с неё начинает, никогда не стать хорошим писателем. Самые резвые скаковые лошади худы, пока не получают право отдохнуть от своих побед.

Пыхтящие герои. — Поэты и художники, страдающие узкогрудостью чувства, как правило, заставляют своих героев пыхтеть от натуги: в лёгком дыхании они ничего не смыслят.

Полуслепые. — Полуслепые читатели — заклятые враги всех авторов, которые не знают никаких границ. Последним следовало бы понимать ту ярость, с какой такие читатели закрывают книгу, убедившись в том, что её автору понадобилось пятьдесят страниц для изложения пяти мыслей: ярость из-за того, что им пришлось подвергнуть остаток своего слабого зрения опасности, взамен почти ничего не получив. — Один полуслепой читатель сказал: «Все авторы не знают никаких границ». — «Что, даже Святой Дух?» — «Даже Святой Дух. Но он мог себе это позволить — ведь и писал-то он для совсем слепых.»

Стиль бессмертия. — Фукидид, равно как и Тацит, — оба они, задумывая свои творения, рассчитывали на их неумирающую жизнь: об этом, даже не зная точно, можно догадаться уже по их стилю. Первый хотел придать своим мыслям долговечность, засаливая их, второй — вываривая; и оба, сдаётся, в этом не просчитались.

Против образов и уподоблений. — Образами и уподоблениями можно убедить, но не доказать. Поэтому люди науки и питают такую неприязнь к образам и уподоблениям; в науке избегают как раз всего убедительного, заставляющего поверить, и посредством хотя бы уже только стиля и голых стен вызывают, напротив, самый холодный скепсис: ведь скепсис — это пробный камень для золота достоверности.

Осторожность. — Кому не хватает основательных познаний, тому в Германии лучше поостеречься писать. Ведь нормальные немцы не скажут: «Он невежда», они скажут: «У него сомнительный характер». — Это опрометчивое заключение, кстати, делает немцам честь.

Размалёванный костяк. — Размалёванный костяк: это те писатели, которые неестественными красками стремятся возместить нехватку у себя плоти.