Чтение онлайн

Немецкая и французская литература. — Беда немецкой и французской литературы последних ста лет состоит в том, что немцы слишком рано сбежали из школы французов — а французы впоследствии слишком рано пришли в немецкую школу.

Наша проза. — Ни у одного из нынешних культурных народов нет такой плохой прозы, как у немцев; и если остроумные и избалованные французы говорят, что никакой немецкой прозы нет, то сердиться, в общем-то, не стоит, ведь сказано это более вежливо, чем мы того заслуживаем. А если поискать причины этого, то в конце концов придёшь к странному выводу: немцам известна лишь импровизированная проза, а о любой другой они и представления не имеют. И когда итальянцы говорят, что проза труднее поэзии ровно настолько же, насколько изображение обнажённой красоты даётся ваятелю труднее, чем изображение красоты одетой, то немцы просто не понимают этого. Честно корпеть над стихом, образом, ритмом и рифмой — это понятно и немцам, хотя они и не склонны как-то особенно высоко ценить импровизацию в стихах. Но работать над одной страницей прозы, как над статуей? — Тут им кажется, будто кто-то описывает какую-то сказочную страну.

Величественный стиль. — Величественный стиль возникает, когда прекрасное одерживает победу над чудовищным.

Объезды. — В чём изюминка такого-то выражения и оборота у кого-то из умов выдающихся, понимаешь, только определив, каким словом неминуемо воспользовался бы любой посредственный писатель, чтобы выразить то же самое. Все великие художники, правя своим экипажем, обнаруживают склонность к объездам, к отклонениям, — но отнюдь не к опрокидыванию.

Наподобие хлеба. — Хлеб нейтрализует вкус других кушаний, стирает его; поэтому он необходим при любой длительной трапезе. Во всех произведениях искусства должно быть что-то наподобие хлеба, чтобы в них могли проявляться различные эффекты: а вот следуя друг за другом непосредственно, без такого рода периодов отдыха и покоя, они вызывали бы быстрое утомление и отвращение, и сколько-нибудь длительная трапеза искусства была бы невозможна.

Жан-Поль. — Жан-Поль знал очень много, но у него не было науки, он разбирался во всевозможных приёмах множества искусств, но у него не было искусства, он почти всё пробовал, но у него не было вкуса, он обладал чувством и искренностью, но, угощая ими, выливал на них отвратительный отвар слёз; у него был даже юмор — но, к сожалению, в слишком малых количествах для его волчьего голода по юмору: почему он и доводит читателя до отчаяния своей угрюмостью. В целом он был цветастым, сильно пахнущим сорняком, за ночь вымахавшим на мягких плодородных нивах Шиллера и Гёте; он был приятным и хорошим человеком, но всё-таки злым роком — роком в домашнем халате.

Умение пробовать и противоположное. — Чтобы насладиться произведением прошлого так, как его воспринимали современники, нужно иметь на языке господствовавший тогда вкус, с которым оно шло вразрез.

Спиртовые авторы. — Иные писатели — ни дух, ни вино, а винный дух: они могут загореться и тогда дают тепло.

Чувство-посредник. — Чувство вкуса как истинное чувство-посредник нередко убеждало другие чувства принять своё видение вещей и внушало им свои законы и привычки. Сидя за столом, можно раскрыть для себя сокровеннейшие таинства искусства: надо внимательно наблюдать, что вкусно, когда оно вкусно, после чего оно вкусно и как долго сохраняется его вкус.

Лессинг. — Лессингу свойственна чисто французская добротность, да и вообще как писатель он усерднейшим образом учился у французов: он хорошо умеет расставить свои товары на обозрение в витрине. Без этого самого настоящего искусства его мысли, равно как и их предметы, оставались бы довольно неясными, причём без заметного ущерба для читателей. Но его искусство учило многих (особенно последние поколения немецких учёных) и дало отраду неисчислимому множеству людей. — Правда, этим ученикам не стоило бы, как это часто бывало, усваивать у него и его неприятную манерность тона, состоящую из сварливости и простодушия. О Лессинге как лирике уже сложилось единое мнение: как драматурга все его тоже скоро оценят. —

Нежеланные читатели. — Как мучат авторов те молодцеватые читатели с раздобревшими, неуклюжими душами, которые, натыкаясь на что-нибудь, сразу падают и всегда вопят от боли!

Мысли поэтов. — Настоящие мысли настоящих поэтов всегда ходят закутанными, как египтянки: а сквозь покрывало выглядывает только глубинный глаз мысли. — Мысли поэтов в среднем не настолько ценны, как считается: ведь люди переплачивают за покрывало да собственное любопытство.

Пишите просто и для пользы. — Переходы, разработки темы, красочные игры аффектов — всё это мы дарим автору, потому что всё это есть у нас, и мы украшаем этим его книгу, если и сам он доставляет нам какое-то удовольствие.

Виланд. — Виланд лучше всех других писал по-немецки и испытывал при этом подлинное удовольствие и недовольство мастера (его переводы писем Цицерона и вещей Лукиана — лучшие немецкие переводы); но его мысли не дают нам совсем никакой пищи. Его весёлые морали для нас так же невыносимы, как и его весёлые прегрешения против морали: это у него одно и то же. Люди, которые ими наслаждались, были, наверное, всё же получше нас — но и куда неповоротливее нас: им был необходим именно такой писатель. — Гёте не был необходим немцам, потому-то они и не знали, что с ним делать. В этом смысле достаточно приглядеться к лучшим нашим государственным деятелям и художникам: все они не получили Гёте в свои воспитатели — не могли получить.

Редкие праздники. — Ядрёная сжатость, покой и зрелость — там, где ты обнаружишь у автора эти качества, сделай привал и справляй долгий праздник посреди пустыни: так хорошо тебе не будет тут ещё долго.

Сокровища немецкой прозы. — Если не считать сочинений Гёте и особенно «Разговоров Гёте с Эккерманом», лучшей немецкой книги, какая только есть, то что же заслуживающего постоянного перечитывания, собственно, останется от немецкой литературной прозы? Афоризмы Лихтенберга, первая книга автобиографии Юнг-Штиллинга, «Бабье лето» Адальберта Штифтера и «Люди из Зельдвилы» Готфрида Келлера — да вот пока что и всё.

Стиль письма и стиль речи. — Искусство писать требует прежде всего способности заменять те виды выразительности, что свойственны лишь говорящему человеку, то есть жесты, ударения, тон голоса, взгляд. Поэтому стиль письма радикально отличается от стиля речи и даётся намного труднее — ему приходится объясняться так же понятно, но более скупо. Демосфен произносил свои речи иначе, чем мы их читаем сейчас; и только для чтения с листа он их перерабатывал. — Речи Цицерона демосфенизировались для той же цели: а нынче в них куда больше римского Форума, чем может вынести читатель.

Осторожность в цитации. — Молодым авторам неизвестно, что хорошее выражение, хорошая мысль выглядят хорошо лишь среди себе подобных, что превосходная цитата способна уничтожить целые страницы, даже всю книгу, словно предостерегая читателя таким обращением: «Вникни: я — самоцвет, а вокруг меня всё сплошь свинец, бледный, постыдный свинец». Любое слово, любая мысль хочет жить только в обществе равных: вот это и есть мораль отменного стиля.