Чтение онлайн

Аффектация при расставании. — Человек, желающий расстаться с партией или религией, думает, что теперь ему необходимо их опровергнуть. Но такое намерение очень высокомерно. Нужно только, чтобы он ясно представлял себе, какие скрепы соединяли его до сих пор с этой партией или религией, а теперь больше не соединяют, что за цели привели его туда, а теперь ведут в другом направлении. Мы примыкаем к партиям и религиям, не стоя на почве строгого познания: поэтому, расставаясь с ними, мы не должны и аффектировать это.

Спаситель и врачеватель. — Как знаток человеческих душ основатель христианства был, как само собой понятно, не без величайших изъянов и предрассудков, а как врачеватель душ исповедовал пользующуюся столь дурной славой и дилетантскую веру в панацею от всех бед. Своими методами он иногда напоминает зубного врача, который любую боль лечит удалением зуба; так, например, он борется с чувственностью советом: «Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его».{146} — Однако между ними всё-таки есть кое-какая разница: упомянутый дантист хотя бы достигает своей цели — пациенту больше не больно; правда, его метод туп до смехотворности; тогда как христианин, который следует названному совету, думая умертвить этим свою чувственность, как нельзя больше промахивается: она продолжает жить в нём на какой-то жутко-вампирический лад, терзая его отвратительными масками.

Узники. — Однажды утром узники вышли на работный двор; а стража не было. Некоторые по своей привычке сразу приступили к работе, другие праздно стояли и строптиво оглядывались. Тут один из них вышел вперёд и громко сказал: «Работайте, сколько хотите, или ничего не делайте: это всё равно. Ваши тайные крамольные замыслы раскрыты — надзиратель недавно вас подслушал и в ближайшие дни учинит над вами ужасный суд. Вы его знаете — он жесток и злопамятен. А теперь слушайте: до сих пор вы не за того меня принимали; я не тот, кем кажусь, а куда важнее: я — сын надзирателя, который души во мне не чает. Я могу вас спасти и хочу вас спасти; но, учтите, я спасу только тех из вас, которые верят моим словам, что я сын надзирателя; все прочие пусть пожинают плоды своего неверия». «Ну, — сказал, немного помолчав, старший из узников, — и какой же тебе может быть прок от того, поверим мы тебе или не поверим? Коли ты и впрямь тот самый сын и можешь сделать то, о чём говоришь, тогда замолви за нас за всех доброе словечко: вот и взаправду сделаешь хорошее дело. А болтовню о вере и неверии оставь-ка лучше при себе.» «А я, — встрял узник помоложе, — вообще ему не верю: он просто вбил себе что-то в голову. Бьюсь об заклад, и через неделю с нами будет так же, как и сейчас, а надзиратель ничего не знает». «А если он о чём-то и знал, то больше не знает, — сказал последний из узников, который лишь сейчас вышел на двор. — Надзиратель только что внезапно умер.» — «Эй, эге-гей, господин сын, господин сын! — завопило тут наперебой множество голосов. — А как насчёт прав наследования? Мы что, теперь твои узники?» — «Я уже сказал вам, — кротко отвечал спрошенный, — я отпущу на свободу всякого, кто верит в меня, и это так же верно, как то, что отец мой жив.» — Узники смеяться не стали, а просто пожали плечами и отвернулись.

Гонитель Божий. — Эту идею выдумал Павел, а Кальвин выдумал её снова, — идею, что бесчисленные люди с самого начала мира осуждены на проклятье и что этот чудный промысл сооружён для того, чтобы через него открылось величие Божье; стало быть, небеса, преисподняя и человечество существуют, дабы потрафить Божьему тщеславию! Какое же лютое и ненасытное тщеславие должно было гореть в душе того, кто выдумал нечто подобное в первый или во второй раз! — Стало быть, Павел всё-таки так и остался Савлом — гонителем Божьим.

Сократ. — Если всё пойдёт хорошо, то настанет время, когда, чтобы подняться в нравственно-интеллектуальном отношении, люди будут брать в руки лучше уж воспоминания о Сократе, чем Библию, и когда Монтеня и Горация будут использовать как предварительные ступени и путевые знаки для понимания самого простого и непреходящего мудреца-посредника — Сократа. Назад к нему ведут дороги самых разных философских образов жизни, каковые, по сути, являются образами жизни различных темпераментов, установленными разумом и привычкой, — и все они без исключения нацелены на возможность радоваться жизни и своему подлинному «я». Отсюда хотелось бы сделать вывод, что самой характерной чертой Сократа была его сопричастность ко всем темпераментам. — Преимущество Сократа перед основателем христианства — серьёзность на весёлый лад и та полная проделок мудрость, которая бывает лучшим состоянием человеческой души. Кроме того, он был намного умнее.

Учиться хорошо писать. — Время хороших ораторов прошло, потому что прошло время городских культур. Крайний предел, который Аристотель допускал для большого города — глашатая, согласно ему, должна была слышать вся собравшаяся община — этот предел заботит нас так же мало, как городские общины вообще, нас, не желающих замечать массы и добиваться их понимания. Поэтому в наши дни всякий, кто благонамерен на европейский лад, должен учиться писать хорошо и всё лучше: и неважно, если он родился даже в Германии, где плохое умение писать рассматривают как национальную привилегию. Но писать лучше значит в то же время и лучше мыслить; это значит уметь находить что-то всё более интересное и доносить его до других; это значит быть доступным для перевода на языки соседних народов, для понимания тех иностранцев, что учат наш язык; содействовать тому, чтобы всё хорошее стало всеобщим достоянием и всё было в распоряжении людей свободных; наконец, заниматься подготовкой того пока ещё далёкого от нас положения вещей, когда хорошим европейцам попадёт в руки их великая задача: руководить всей земной культурой и охранять её. — Кто проповедует противоположное — не думать о хорошем письме и хорошем чтении (а обе эти добродетели неотделимы друг от друга и вместе переживают упадок), — тот фактически указывает народам путь к тому, как стать ещё более национальными: он усугубляет болезнь этого столетия и выступает врагом хороших европейцев, врагом свободных умов.

Учение о совершенном стиле. — Учение о стиле может, во-первых, быть учением о том, как находить выражение, с помощью которого до читателя и слушателя дойдёт всякое настроение; во-вторых, учением о том, как выразить самое ценное для человека настроение, сообщить о котором и передать его — тоже по большей части дело желательное: настроение человека с энергичной душой, с неунывающим умом, ясного и искреннего, преодолевшего свои страсти. Это и будет учением о совершенном стиле: а он соответствует хорошему человеку.

Следить за связностью изложения. — Связь между фразами показывает, утомился ли автор писать; отдельные выражения всё-таки могут быть сильными и пригодными независимо от этого, поскольку раньше он нащупал их отдельно — в тот момент, когда мысль впервые забрезжила перед автором. Это нередко встречается у Гёте, слишком часто прибегавшего к диктовке в минуты усталости.

Уже и ещё. — A: «Немецкая проза ещё очень молода: Гёте полагал, что её отцом был Виланд».{147} B: «Так молода и уже так безобразна!» C: «Простите — насколько мне известно, немецкую прозу писал ещё епископ Ульфила{148}; стало быть, ей уже около тысячи пятисот лет.» B: «Так стара, но всё ещё так безобразна!»

Исконно немецкое. — Немецкая проза, которая не скроена по какому-то готовому образцу и, видимо, должна считаться оригинальным творением немецкого вкуса, ревностным адвокатам некоей будущей оригинальной немецкой культуры могла бы дать намёк насчёт того, как приблизительно будет выглядеть настоящая немецкая национальная одежда, немецкая манера общения, немецкая домашняя обстановка, немецкий обед, не следующие никаким образцам. — Некто, немало поломавший голову над подобными перспективами, наконец в полном ужасе воскликнул: «Господи Боже ты мой, да у нас, видимо, уже есть эта оригинальная культура, — только о ней не любят говорить!»

Запрещённые книги. — Никогда не читать того, что пишут те надменные всезнайки и путаники, у которых имеется эта отвратительная манера создавать логические парадоксы: они применяют логические приёмы именно там, где всё, по сути, дерзко сымпровизировано и висит в воздухе. («Следовательно» у них, видимо, значит: «Читатель, осёл, для тебя этого “следовательно” не существует, зато оно существует для меня». Ответ на это таков: «Писатель, осёл, зачем ты тогда пишешь?»)

Показывать своё остроумие. — По всякому, кто стремится показать своё остроумие, заметно, что он обильно наделён и противоположным качеством. Эта дурная манера остроумных французов придавать своим самым удачным мыслям оттенок d'edain [81] идёт от желания казаться богаче, чем они есть: им нравится небрежно одаривать, словно они уже устали беспрестанно раздавать богатства из переполненных сокровищниц.