Чтение онлайн

— «И так далее» ты и сам сейчас не потянешь. Так что я не в обиде.

Подколка была настолько очевидной, наглой и настолько четко вела к облому, что я даже не стал реагировать. А вообще, она хорошая. Видимо, решение выписаться из госпиталя Аска истолковала по-своему и очень даже в мою пользу — так что вела себя даже почти любезно и на удивление мило. Плечо она мне, конечно, подставлять не стала, но, подозреваю, вовсе не из вредности.

По-моему, просто не хотела обижать своего сильного напарника проявлениями жалости.

Рыжая тем временем сделала ручкой:

— Ладно. Жри вовремя стимуляторы, отсыпайся и — до завтра.

Взметнулась огненная грива, исчезла за створками подошедшего лифта, и я открыл наконец дверь к себе в квартиру, где не был уже двое суток. Аянами стояла прямо у входа, так что я невольно чуть не выпал назад — на лестничный пролет.

«Ну что ж такое, я же просил спрятаться!»

Аккуратно закрыв за собой дверь, я попытался приостановить сумасшедший пульс и выровнять дыхание. В глазах попеременно то темнело, то светлело, и этой своеобразной морзянкой организм всячески намекал мне, что я завтра никуда не пойду.

— Что с вами, Икари?

Ее голос был обычным — тихим, ровным, ни единого колебания или всплеска, но мне почему-то почудилось, что она меня очень ждала. Хотя бы потому, что торчала у дверей, едва заслышала мой голос снаружи.

Этот вопрос. Это неожиданное волнение. Это здорово, оказывается, раздражает — если помнишь еще, какую цену ты заплатил, чтобы тебя вот так вот снова встретили у дверей — внимательным алым взглядом. Ну и чтоб совсем уж быть точным — если помнишь, что это всего-навсего эмуляция заботы.

Не говоря ни слова, я разулся — еще один приступ тахикардии — и обошел ее.

«Ты что творишь, мудак? Ты же сделал все, чтобы испытать это еще раз!»

Да, именно что все. И даже больше. Черт побери, как же болит в груди.

Я закрыл глаза. Надо понимать, подкрашенные брызгами осколки шлема Майи — это плата за щемящее чувство тоски по Рей. Тот парень, которого выстрел отбросил на колонну — за наши совместные завтраки. Тот, который слег последним, — за… За… ну, скажем, за то, как она мне лечила руки.

На кухне я просто упал на стул и вцепился пальцами в волосы.

Больно. Мерзко.

Я рад, что она жива и будет жива, но мне чертовски хреново на душе. Не то чтобы противно быть рядом с ней, видеть, слышать ее — просто противно. Точка. Мог бы — отправил ее куда-нибудь, с глаз долой, чтобы помнить только о своей спасительнице, изредка думать о ней и всласть бичевать себя за то, что я поступил правильно.

— Вы хотите есть?

— Нет.

Она стояла сзади, за спиной. И вот за это я даже был благодарен ей: Ева не искала моего взгляда, не заискивала, не пыталась понять — может, это она в чем провинилась. Словом, вела себя снова как идеальная девушка, которая просто должна мне сниться, о которой я не могу не думать.

Которой бы лучше не было. Совсем.

Тишина. Я открыл глаза и сообразил, что сижу над давно застывшей кашей, разведенной молоком. «Это она, наверное, как всегда — в полседьмого разогрела». Рядом стояла чашка с простывшим кофе, и на поверхности жидкости уже собралась какая-то мерзкая пленка — вечно она там собирается. Я потому всегда и пью кофе еще горячим, чтобы не видеть наглядного подтверждения всем гадостям из передач о нездоровой пище…

Мне стало совсем нехорошо — и мое состояние красноречиво подтверждало: я устроил ту резню ради самого себя. Чтобы это все у меня было. И теперь, получив желанное, я включил реверс.

— Вам плохо?

С ума сойти: третий вопрос подряд. Или какой там он уже?

— Да.

— Вы переживаете за убитых вами?

Я вскинул голову и повернулся. Ошиблась ты, умница синтетическая, хоть ты и смотрела телевизор… «Кстати. Телевизор?»

— Ты смотрела новости?

— Нет. Читала в интернете.

Можно не сомневаться даже — она специально искала что-то обо мне. Сдуреть, пару суток назад я бы впал в пораженное умиление, а сейчас меня просто мутит.

— И как тебе?

Она не ответила — просто смотрела на меня, как и до того, и это бесило. Она ведь поняла все, не могла она не понять, что я по уши в крови. И все равно заливала горячим молоком чертову кашу, все равно ждала меня, ей наплевать, что я устроил бойню, — еще бы не наплевать, она ведь солдат. Хоть как мало в ней от привычной Евы — в основе ее треклятого эго лежит контур убийцы.

«Нет, она тревожится за тебя, брат».

Я сам не понимал, чего хочу — чтобы она меня в чем-то убедила? Убедить ее, что я чудовище? Убедиться в этом самому? Это все маловажно.

— Я убил их, чтобы ты осталась жива.

Наверное, это были самые тяжелые слова в моей жизни, тем более что я уже не был так в них уверен — но останавливаться уже было очень поздно. Да и не хотелось, честно говоря.

— Понимаешь, Аянами? Я решил убить их, зная, что даже если в меня не попадут, всегда есть… — я остановился: набат пульса просто рвался в горло. — Всегда… Есть вероятность — сорок процентов, — что мое сердце больше не запустят.

Она молчала, а я толком и не видел ее. Я вообще почти ничего не видел, кроме кровавого тумана.

— Ты дорого мне обходишься, Аянами. Слишком.

Тишина. Я несу хрень: я всего лишь спас ее, как она спасла меня. Или мое решение приютить ее уже стоит считать расчетом?

Я почувствовал, как ее руки скользят под моими, как она приподнимает меня и куда-то ведет.

«Что я сказал? Что она…»

Глаза очень удачно решили меня порадовать, и я обнаружил, что меня усаживают на кровать.

— Какие лекарства вам надо принимать?

Я кивнул ей на плащ, и она вынула из карманов четыре заряженных инъектора, кучу таблеток и большой автоматический шприц с реанимационным раствором — игла даже откалибрована так, чтобы войти точно в сердечную сумку.

— Положи это у кровати. Сначала надо сделать уколы по часам, потом есть таблетки.

Поднеся запястье к глазам, я обнаружил, что всего лишь десять утра. Поставить три будильника. И — все-таки стоит лечь.

— Я хочу помочь вам.

Это еще что такое? С ускоряющимся сердцебиением пришло раздражение: а ведь только успел порадоваться, что она не просится мне угодить. Все же Аянами — девушка, и плевать на всю эту ересь — кто и как на свет появился.

Она девушка.

Эта мысль потерянно тыкалась в пустоте, а мне на щеку легла ладонь, и я невольно открыл глаза. Ей самой было интересно, что она делает: этот слегка растерянный взгляд, пустое выражение лица. «Ты и сейчас учишься, да?» А еще на этой же щеке не так давно лежала ледяная перчатка Майи — девушки, которая умерла только потому что… Короче.