Чтение онлайн

Один из таких примеров поразительно описан в романе «Карусель в море» (1965) австралийского автора Рэндольфа Стоу (1935–2010). В нем девятилетний Роб просит любимого двоюродного брата Рика, недавно вернувшегося с войны, написать ему что-нибудь на память в блокнот. Прочитав запись, Роб никак не может взять в толк, что она значит:

Под лампой в коридоре Роб ломал голову над выведенной аккуратным почерком фразой:

Мне постоянство правит круг

И возвратит меня к истоку[127]. {42}

Мы, читатели романа, вынуждены признать, что не лучше Роба понимаем, о чем эти две строчки. Если только не являемся знатоками поэзии британского поэта-метафизика Джона Донна (1572–1631), из стихотворения которого взята эта строфа.

Но даже в таком случае неясно, каким смыслом обладает цитата в истории об австралийском солдате. Стоу подвергает своих читателей испытанию, вознаграждая их терпение лишь через сто двадцать страниц. Когда Рик спустя четыре года спрашивает уже четырнадцатилетнего Роба, разобрал ли тот значение записи в блокноте, Роб отвечает:

Да… это про нас, про семью. Она неизменна, и ты вернулся к своим истокам.

В романе Стоу мы как бы взрослеем вместе с Робом. Автор показывает нам, как развивается с возрастом способность к осмыслению прочитанного. Рик будоражит любопытство мальчика и его стремление познавать мир двумя загадочными фразами, написанными три столетия назад на другом конце света в совершенно ином контексте.

Анна Каренина

В своем шедевре «Анна Каренина» (1878) Лев Толстой (1828–1910) подробно описывает трудности, с которыми сталкивается читатель при чтении текста. Возвращаясь поездом в Санкт-Петербург, Анна Каренина берет в руки английский роман. Удобно устраивается в купе с фонариком и разрезным ножиком. Поначалу ее постоянно отвлекают. Спустя какое-то время ей наконец удается сосредоточиться на чтении. Однако, поскольку мысли ее полны недавними событиями из собственной жизни, вымышленная реальность ей претит. Она проецирует свое желание «жить» на персонажей книги и представляет себя на их месте. Постепенно события, разворачивающиеся в романе, побуждают ее проанализировать собственные чувства. Она сравнивает английского барона из книги с Вронским, нахальным офицером, недавно флиртовавшим с ней. Вымысел и реальность переплетаются друг с другом, и при воспоминании о Вронском ее безудержно одолевает огонь страсти. Она снова пытается вникнуть в суть романа, но уже не в состоянии сосредоточиться.

«Ну, все кончено, и слава богу!» — была первая мысль, пришедшая Анне Аркадьевне, когда она простилась в последний раз с братом, который до третьего звонка загораживал собою дорогу в вагоне. Она села на свой диванчик, рядом с Аннушкой, и огляделась в полусвете спального вагона. «Слава богу, завтра увижу Сережу и Алексея Александровича, и пойдет моя жизнь, хорошая и привычная, по-старому».

Все в том же духе озабоченности, в котором она находилась весь этот день, Анна с удовольствием и отчетливостью устроилась в дорогу; своими маленькими ловкими руками она отперла и заперла красный мешочек, достала подушечку, положила себе на колени и, аккуратно закутав ноги, спокойно уселась. Больная дама укладывалась уже спать. Две другие дамы заговаривали с ней, и толстая старуха укутывала ноги и выражала замечания о топке. Анна ответила несколько слов дамам, но, не предвидя интереса от разговора, попросила Аннушку достать фонарик, прицепила его к ручке кресла и взяла из своей сумочки разрезной ножик и английский роман. Первое время ей не читалось. Сначала мешала возня и ходьба; потом, когда тронулся поезд, нельзя было не прислушаться к звукам; потом снег, бивший в левое окно и налипавший на стекло, и вид закутанного, мимо прошедшего кондуктора, занесенного снегом с одной стороны, и разговоры о том, какая теперь страшная метель на дворе, развлекали ее внимание. Далее все было то же и то же; та же тряска с постукиваньем, тот же снег в окно, те же быстрые переходы от парового жара к холоду и опять к жару, то же мелькание тех же лиц в полумраке и те же голоса, и Анна стала читать и понимать читаемое. Аннушка уже дремала, держа красный мешочек на коленах широкими руками в перчатках, из которых одна была прорвана. Анна Аркадьевна читала и понимала, но ей неприятно было читать, то есть следить за отражением жизни других людей. Ей слишком самой хотелось жить. Читала ли она, как героиня романа ухаживала за больным, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом за стаей и дразнила невестку и удивляла всех своею смелостью, ей хотелось это делать самой. Но делать нечего было, и она, перебирая своими маленькими руками гладкий ножичек, усиливалась читать.

Герой романа уже начинал достигать своего английского счастия, баронетства и имения, и Анна желала с ним вместе ехать в это имение, как вдруг она почувствовала, что ему должно быть стыдно и что ей стыдно этого самого. Но чего же ему стыдно? «Чего же мне стыдно?» — спросила она себя с оскорбленным удивлением. Она оставила книгу и откинулась на спинку кресла, крепко сжав в обеих руках разрезной ножик. Стыдного ничего не было. Она перебрала все свои московские воспоминания. Все были хорошие, приятные. Вспомнила бал, вспомнила Вронского и его влюбленное покорное лицо, вспомнила все свои отношения с ним: ничего не было стыдного. А вместе с тем на этом самом месте воспоминаний чувство стыда усиливалось, как будто какой-то внутренний голос именно тут, когда она вспомнила о Вронском, говорил ей: «Тепло, очень тепло, горячо». «Ну что же? — сказала она себе решительно, пересаживаясь в кресле. — Что же это значит? Разве я боюсь взглянуть прямо на это? Ну что же? Неужели между мной и этим офицером-мальчиком существуют и могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?» Она презрительно усмехнулась и опять взялась за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала. Она провела разрезным ножом по стеклу, потом приложила его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть вслух не засмеялась от радости, вдруг беспричинно овладевшей ею. Она чувствовала, что нервы ее, как струны, натягиваются все туже и туже на какие-то завинчивающиеся колышки. Она чувствовала, что глаза ее раскрываются больше и больше, что пальцы на руках и ногах нервно движутся, что в груди что-то давит дыханье и что все образы и звуки в этом колеблющемся полумраке с необычайною яркостью поражают ее. На нее беспрестанно находили минуты сомнения, вперед ли едет вагон, или назад, или вовсе стоит. Аннушка ли подле нее или чужая? «Что там, на ручке, шуба ли это или зверь? И что сама я тут? Я сама или другая?» Ей страшно было отдаваться этому забытью. Но что-то втягивало в него, и она по произволу могла отдаваться ему и воздерживаться. Она поднялась, чтоб опомниться, откинула плед и сняла пелерину теплого платья. На минуту она опомнилась и поняла, что вошедший худой мужик в длинном нанковом пальто, на котором недоставало пуговицы, был истопник, что он смотрел на термометр, что ветер и снег ворвались за ним в дверь; но потом опять все смешалось… Мужик этот с длинною талией принялся грызть что-то в стене, старушка стала протягивать ноги во всю длину вагона и наполнила его черным облаком; потом что-то страшно заскрипело и застучало, как будто раздирали кого-то; потом красный огонь ослепил глаза, и потом все закрылось стеной. Анна почувствовала, что она провалилась. Но все это было не страшно, а весело. Голос окутанного и занесенного снегом человека прокричал что-то ей над ухом. Она поднялась и опомнилась; она поняла, что подъехали к станции и что это был кондуктор. Она попросила Аннушку подать ей опять снятую пелерину и платок, надела их и направилась к двери.

— Выходить изволите? — спросила Аннушка.

— Да, мне подышать хочется. Тут очень жарко.

И она отворила дверь. Метель и ветер рванулись ей навстречу и заспорили с ней о двери. И это ей показалось весело. Она отворила дверь и вышла. Ветер как будто только ждал ее, радостно засвистал и хотел подхватить и унести ее, но она сильной рукой взялась за холодный столбик и, придерживая платье, спустилась на платформу и зашла за вагон. Ветер был силен на крылечке, на платформе за вагонами было затишье. С наслаждением, полною грудью, она вдыхала в себя снежный, морозный воздух и, стоя подле вагона, оглядывала платформу и освещенную станцию (Л. Н. Толстой. Анна Каренина. Часть I. Глава XXIX).

Вдумчивое чтение требует языковой интуиции, выдержки, сосредоточенности и терпения. Вдумчивое чтение зависит от степени развития таких навыков, как способность удерживать внимание, умение запоминать и интегрировать информацию в расширяемые по ходу чтения знания. С другой стороны, вдумчивое чтение способствует развитию этих навыков. Не так-то просто отгородиться от внешнего мира и вступить в диалог с текстом. Это требует усилий. Чересчур сложный текст может вызвать чувство разочарования. Не случайно в 1880 году Винсент Ван Гог писал брату: «…читать нужно учиться, как нужно учиться видеть и учиться жить»{43}.

Все, пожалуй, согласятся с тем, что вдумчивое чтение идет нам исключительно на пользу. Обучать этому особенному навыку, столь востребованному в обществе, следует уже в начальной школе. В последние годы предмет «понимание прочитанного» в нидерландских школах не раз подвергался критике. Умение понимать сложные тексты совершенно необходимо во многих профессиях и для полноценного участия в общественной жизни. Понимание прочитанного формирует способность отделять главное от второстепенного. И вдобавок призвано повышать удовольствие от чтения. Впрочем, в отношении последнего недавние исследования продемонстрировали контрпродуктивное воздействие предмета «понимание прочитанного» на детей: как выяснилось, он убивает это самое удовольствие. Школьники испытывают скуку, порой столь непреодолимую, что отвращение к чтению остается с ними навсегда, а каждая попытка научиться читать вдумчиво проваливается. Какими бы благими ни были намерения и цели образовательных учреждений, способ преподавания вышеназванного предмета, очевидно, не вызывает желаемого эффекта. Образование не в состоянии мотивировать детей уделять время и внимание книгам, пробуждающим любопытство и воображение.

Вдумчивое и поверхностное чтение идут рука об руку. В школе перед детьми ставится задача научиться ориентироваться в безграничном пространстве мыслей, содержащихся в книгах и интернете. Для того чтобы открыть для себя эти мысли и обнаружить более глубокие подтексты, следует накопить читательский опыт. На первых порах читателю, как никогда, необходим вдохновляющий наставник, направляющий его по извилистым тропинкам литературы и помогающий избегать опасностей. Роль такого наставника, как правило, играет родитель или школьный учитель.

16 сентября 2021 года в телевизионной программе «Халид и Софи» писатели Илья Леонард Пфейффер{44} (1968) и Марике Лукас Рейневелд{45} (1991) представляли книгу недели. Пфейффер рассказал, что вырос в окружении книг, что отец преподавал нидерландский язык в старших классах, а мать была учительницей в начальной школе. Уже в три года Пфейффер умел читать и писать: «Не потому, что был такой умный — просто хотел привлечь внимание мамы». Главной вдохновительницей Рейневелда была учительница в начальной школе:

Учительница Элс часто рассказывала истории о гноме, которому страшно хотелось вырасти. Она сама придумывала эти истории <…>, что мне безумно импонировало. Благодаря ей у меня возникло желание читать и сочинять. В ту пору мне казалось, что только мы с Элс обладаем воображением.

Пфейфферу и Рейневелду повезло — у них были образцы для подражания, познакомившие их с магией чтения. Должно быть, уже в раннем возрасте они сообразили, что умение читать вдумчиво требует опыта и усилий. Первые попытки погрузиться в текст начинаются в школе. И зачастую оказываются болезненными — так же как первые прыжки в воду, когда ударяешься животом о водную поверхность. Чтобы тело научилось грациозно рассекать водную гладь, требуется сноровка. Разница между нырянием в воду и погружением в глубины текста, однако, заключается в том, что последнее длится бесконечно. Даже самый опытный читатель должен быть постоянно готов к новым серьезным испытаниям.