Чтение онлайн

Цыгане с подозрением относились к грамотности Папуши. В польско-цыганской общине строго-настрого воспрещалось рассказывать чужакам о традициях народа рома, обрядах, табу и языке. После выхода книги с текстами Папуши, в которую Фицовский, помимо всего прочего, включил глоссарий, раскрывающий «секрет» языка, чаша терпения цыган переполнилась. Папушу навсегда изгнали из табора. Последующие тридцать лет она прожила с мужем вдали от родных и больше не писала стихи, зарабатывая на жизнь гаданием. Перед смертью она говорила, вздыхая: «Глупая, если бы я не научилась читать и писать, возможно, была бы счастливее».

Новые медиа

Сначала фотография, кино и звукозапись, а затем радио и телевидение стали отнимать у книг наше время и внимание. Чтение вытеснялось из повседневной жизни прослушиванием или просмотром новостей, а также разного рода развлечениями, требующими меньше умственных усилий. Кроме того, люди разочаровались в тексте как средстве передачи знаний. Новые медиа символизировали технический прогресс. Радио и телевидение претендовали если не на замену книг, то, во всяком случае, на существенную роль в образовании. Пусть на практике из этого ничего не вышло, мысль о том, что книги устарели, повторялась из раза в раз.

Бельгийский писатель Поль Отле (1868–1944) в своем «Трактате о документации» (1934) с воодушевлением рассуждал о радио и телевидении как об источниках информации, замечая, как «одно за другим, изумительные изобретения значительно расширяют возможности документации». С ростом объема информации письменная ее форма стала все чаще восприниматься как неэффективная. Самым эффективным, без сомнения, считалось изображение: как застывшее, так и движущееся. Изобретенный Отто Нейратом (1882–1945) в 1920-х и 1930-х годах визуальный язык был, к примеру, не только симптомом увеличения объема информации, но и символом стремления к большей информационной плотности. Обещая инновации и новую функциональность, новые медиа шаг за шагом подрывали статус книги и чтения.

Кризис в распространении знаний

Начиная с 1900 года информационное давление превратилось в один из главных вызовов для человечества. Новые медиа выявили целый ряд недостатков в Книжном Миропорядке. В первую очередь — неспособность эффективно использовать накопленный массив знаний. В отличие от радио и телевидения печатный текст не отличался динамичностью, был привязан к месту, сводился к знакам и иллюстрациям, а значит не мог распространить знания быстро. Обширный и быстрый обмен знаниями — вот что требовалось современному миру. Никто не описал «кризис познания» лучшее, чем Г. Д. Уэллс, опубликовавший в 1938 году под названием «Мировой разум» сборник эссе и лекций о будущей организации знаний и образования. На протяжении тысячелетий образование служило дополнительным способом продвижения вверх по социальной лестнице. В XX веке оно стало условием выживания, «поскольку основные инстинкты человека совершенно недостаточны для жизни в обществе, в котором он рождается»[139].

Для просвещения требовались годы формального образования. Чтение книг перестало удовлетворять растущую потребность в знаниях. Что, по мнению Уэллса, отчасти объяснялось расширением масштабов сообщества (которое Маршалл Маклюэн позже назовет «глобальной деревней»), а также гигантским ростом неподвластного человеку технологического потенциала. В результате «аппарат мировых знаний» перестал соответствовать нашим потребностям. «Мы собираем, упорядочиваем и обрабатываем имеющиеся знания совершенно неадекватным способом, а наши школы, наши инструменты распространения знаний, старомодны и неэффективны»[140]. Уэллс ратовал за «план реорганизации и переориентации образования и информации по всему миру»[141].

Такие изобретения, как электричество и телеграф, перевернули людские представления о расстоянии. Теперь мир выглядел как перетянутый сетями земной шар. Уже в 1851 году американский писатель Натаниэль Готорн понял, что электричество превратило земной шар в мозг, наполненный интеллектом[142]. Всемирная энциклопедия, предлагаемая Уэллсом, в свою очередь должна была пронзить мир подобно «нервной сети».

Поль Отле, современник Уэллса, тоже стремился систематизировать знания в глобальном масштабе. В своей первой публикации на эту тему в 1892 году, отвергнув печатные книги как адекватный способ хранения информации, он предложил делить информацию на фрагменты, позволяющие осуществлять все действия с классификацией в непрерывной взаимосвязи. Совместно со своим коллегой-юристом и борцом за мир Анри Лафонтеном он разработал для этой цели футуристическую информационную систему Mundaneum («Город знаний»). Так же как Готорн и Уэллс, Отле мечтал о глобальной сети знаний и подобно их «мировому мозгу» основывал свою систему на микрофильмах. Mundaneum можно назвать своего рода «аналоговой поисковой машиной», ставшей одним из предвестников Всемирной паутины[143].

Несмотря на ограничения микрофильма, идеи Уэллса, Готорна и Отле по совершенствованию хранения и использования данных опережали их эпоху. Это относится и к американскому ученому Вэннивару Бушу, возглавившему в 1941 году Управление научных исследований и разработок США. Еще до окончания Второй мировой войны Буш опубликовал в журнале The Atlantic Monthly провидческую статью, в которой называл информационную перегрузку одной из самых серьезных угроз благосостоянию человека в будущем и описывал способ ее предотвращения. Подобно Уэллсу, Буш понимал, что стремительное расширение совокупности человеческого опыта не соответствует уровню развития инструментов управления этим опытом. В редакторском предисловии к статье Буша «Как мы можем мыслить» говорилось о возможности разработки «инструментов, способных предоставить человеку доступ к накопленным за века знаниям и контроль над ними»[144].

Инструмент, предложенный Бушем, назывался Мемекс («расширитель памяти»). В основу этого устройства тоже был положен микрофильм, что, учитывая наши сегодняшние знания, довольно наивно. Однако в ту пору это была самая передовая текстовая технология. Существовавшие на тот момент компьютеры использовались по преимуществу как вычислительные машины, обработку текстов еще не изобрели, а интернет появился лишь 25 лет спустя. Буш развивал идею взаимной связи информационных элементов. Хранение информации, обмен, удаленное использование и связанность считались очевидными недостатками текста и книг, а позже стали основными принципами интернета и Всемирной паутины.

Консолидация чтения

При описании ДНК в своей книге «Эгоистичный ген» (1976) Ричард Докинз (1941) пользуется выразительным и до сих пор распространенным сравнением с книгами и чтением (а вовсе не с радио, телевидением или компьютером). По его словам, ядро клетки человека напоминает книжный шкаф, содержащий 46 толстых томов (46 хромосом), на листах (генах) которых при помощи особого алфавита записана определенная информация. Алфавит этот состоит всего из четырех букв: нуклеотидов А, Т, С и G. В каждой клетке находится библиотека, содержащая текст жизни — так называемая Книга жизни. Исследователи ДНК говорят о «текстуальности» геномов и о «владении словом». Последовательности ДНК можно «редактировать» и даже «переписывать», меняя Книгу жизни. Использование Докинзом этих метафор свидетельствует о том, какую существенную роль играла книга в семидесятых годах.

Оглядываясь назад, можно утверждать, что энтузиазм, связанный с книгами и чтением в XIX столетии, имел определяющее значение для развития человечества. Чтение открывало перед человеком целый спектр возможностей — от погружения в науку, получения актуальных новостей и практической информации до самых примитивных способов побега от реальности. Печатные издания были единственным средством массовой информации. Чтение входило в обязательную школьную программу, удовлетворяя растущую в обществе потребность в умении читать, и одновременно служило способом развлечения. Можно, разумеется, утверждать, что не существовало альтернативы. Тем не менее чтение широко приветствовалось как уникальное культурное достижение.

Под влиянием противодействующих сил, рассмотренных нами выше, — моральной паники, разочарования и появления новых медиа — чтение постепенно утрачивало свою неповторимость, поскольку больше не таило в себе обещания. Оно перестало казаться тем волшебным зельем, которое можно было принять на благо человечества. По мере того как оптимизм XIX века и надежда на прогресс медленно угасали, поддерживать культуру чтения и познания с прежним рвением и энтузиазмом делалось все труднее. Умение читать стало настолько самоочевидным, что обучение чтению превратилось в скучную рутину: очередную планку, которую обязан взять каждый ребенок. Чем больше людей увлекалось чтением и чем раньше это происходило, тем чаще оно воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Чем естественнее, тем незаметнее оно становилось. По иронии судьбы именно всеобщая обязанность уметь читать знаменовала собой рождение новой эры, где чтение утратило свой особый статус, а книга зачахла.