Чтение онлайн

молодого чумазого ' токаренка Сабирки все звали ее

Аннушкой.

Она пришла на завод осенью сорок первого года —

•маленькая, быстроглазая, улыбчивая, в стареньком,

потертом на локтях плюшевом полупальто, огромиых

«мужниных», как она говорила, валенках, по-деревенски

повязанном платке. На другой день все уже знали, что она

проводила на фронт любимую дочь—Аночку, что

страшно и горестно ей было сидеть в избе одной (муж Сергей

Архипович Луговой работал мастером в двенадцатом

цехе), и она выбрала цех, «где много молодых людей,

таких, как ее Аночка.

В облике этой простой женщины, пожалуй, самым

главным, заслоняющим все остальное, как в музыке

лейтмотив, была улыбка. То ли светящейся в ней открытой

доброй душой, то ли бесхитростной, бескорыстной,

отзывчивой лаской матери, но улыбка ее не могла не вызвать

ответного теплого чувства даже у самых замкнутых и

черствых людей.

202

И надо было видеть, с какой нежной заботой

развозила она в своей тачке рыжие от ржавчины, грубые

заготовки, складывала их у каждого станка аккуратными

стопочками — и все это делала быстро, весело, с

увлечением.

— Аннушка, узнай, завезли ли на завод заготовки

тяг,— спросит кто-нибудь из токарей.

— Работай, родненький, не тревожься. Я

начальнику напомню, — отвечала она, и парень больше не думал

об этом. Аннушка не только напомнит, а и сама сходит в

кузницу, сама привезет.

Ока всех называла «родненькими», и»в тоне, с каким

она произносила это слово, не было ни слащавости, ни

наигранности.

Иной раз соберутся в курилке токари, задымят

длинными самокрутками. Аннушка пробежит по цеху, увидит,

что несколько станков пустуют и — в курилку.

— А я вам, родненькие, заготовочки-то давно

развезла,— скажет она с порога и замашет руками, отгоняя

от себя дым.

— Ты, Аннушка, будто мастер, посматриваешь за

нами, — незлобиво отзовутся ребята и без сожаления

побросают только что начатые самокрутки.

— А как же, родненькие. За кем же мне смотреть,

как не за вами!

Аннушка часто выполняла и личные поручения

рабочих — одному купит пачку папирос, другому по карточке

хлеб получит, третьему конверт принесет. И все это без

лести, а просто, из желания помочь «родненьким».

Однажды мастер Зыканов попросил Аннушку

принести ему пол-литра водки.

— Нет, родненький, не проси,— отрезала Аннушка.—

Водка — подходящая жидкость для праздников, а в

рабочее время нельзя.

Казалось, ко всем одинаково ласково относилась

Аннушка, но все-таки был и у нее любимец — токаренок

Сабирка.

С работой у него .поначалу не клеилось. Кто-то

бездушно посмеялся над ним, и он, настороженно-злой,

обиженный, стоял в самом углу цеха, едва видимый за

большим револьверным станком.

Ершистый, с колючими, черными, чуть раскосыми

глазами, он ни с кем не делился своими мыслями и тревогами.

203

Зыканову, человеку нечуткому и к тому же очень заня-

TOiM.y, было недосуг разобраться с Сабиркой.

Аннушка как-то раз долго раскладывала пирамидой у

его станка стальные втулки.

— Чудная ты, Аннушка,— сказал Сабирка,

усмехнувшись.

— Это почему же? — спросила • она, вглядываясь в

него спокойными и ласково-внимательными глазами.

— Свалила бы втулки — и все. А ты раскладываешь,

как банки со сгущенным молоком в магазине.

— Сваливать нельзя, родненький. Я привыкла все

делать красиво. ..

— А я не привык,— вздохнул Сабирка.

Аннушка выпрямилась, мягко тронула Сабирку за

плечо.

— Послушай, родненький. Беда моя — не понимаю

я в вашем деле, да зато жизнь мне виднее, сердце

человеческое близко. Не ладится у тебя, вижу я... Тяжело это,

когда не ладится, знаю. Так ты, послушай-ка,

родненький,, собери все, что есть в тебе хорошего, сильного да и

объяви сам себе приказ: не отступать! Научиться

токарному делу не хуже других! И день за днем, час за часом

выполняй святой приказ этот. Приглядывайся, как

другие токари работают, спрашивай. А ежели побранит

тебя кто, — не обижайся.

Сабирка давно отвел резец от втулки и жадно, как

материнское слово, слушал добрый голос Аннушки.

— По правде тебе сказать, родненький... Только ты

покуда никому не говори... сама приглядываюсь я к

токарному ремеслу, денно и нощно мечтаю к станку стать.

— Правда, Аннушка? — повернулся к ней Сабирка.

Смуглое лицо его радостно просветлело.

— Правда, родненький. Давай учись, а там, глядишь,

и меня научишь.

— Научу, Аннушка! Честное комсомольское! — горячо

тряхнув кудлатой головой, проговорил Сабирка.

— Ты что же, уже комсомолец?

— Н-нет,— смутился Сабирка.— Пока еще нет. Это

привычка у меня такая.

— Что же, добрая привычка! — сказала Аннушка и,

взяв за рукоятки тачку, быстро покатила ее к кладовой.

Сабирка не знал, что у Анны от волнения защипало

в глазах, и она проглотила горячую слезу...

204

С тех пор Аннушка, пройдя мимо, то конфету сунет

в карман спецовки Сабирки, то пряник.

— Зачем же, Аннушка? — спросит Сабирка смущенно.

— Ешь, родненький. Мои зубы уже не берут.

В конце зимы Аннушка получила похоронное

извещение, «...военврач третьего ранга Анна Сергеевна Бак-

шанова погибла за свободу и независимость советской

Родины».

О, какой это был черный день! Придя с работы и

увидав в почтовом ящике конверт с незнакомым почерком,