Чтение онлайн

Он удалился в Швейцарию. Он поселился в высоком полуразвалившемся доме на берегу Женевского озера. Он выбрал себе жилище в самом глухом месте побережья – между Шильоном, где был заточен Бонивар, и Веве, где похоронен Ладлоу [69] . Его окружали овеваемые ветрами и одетые тучами суровые, сумрачные Альпы; он жил здесь, затерянный, в глубокой тени, отбрасываемой горами. Его редко встречали прохожие. Этот человек оказался вне своей страны, почти вне своей эпохи. В то время каждый, кто следил за событиями, кто разбирался в них, понимал, что всякое сопротивление установившемуся порядку не имеет оправдания. Англия была счастлива; Реставрация – своего рода примирение супругов; король и нация возвратились на свое брачное ложе; можно ли представить себе что-либо более приятное и радостное? Великобритания сияла от счастья; иметь короля – это уже много, а тем более такого очаровательного короля. Карл II был любезен; он умел и пожить в свое удовольствие, и управлять государством, напоминая своим величием Людовика XIV. Это был джентльмен и дворянин; подданные восхищались им; он вел войну с Ганновером и, конечно, хорошо знал зачем, хотя только он один это и знал; он продал Дюнкерк Франции, то есть совершил акт огромной политической важности. У демократически настроенных пэров, про которых Чемберлен сказал: «Проклятая республика заразила своим тлетворным дыханием даже некоторых аристократов», хватило здравого смысла примениться к обстоятельствам, не отстать от времени и занять подобающее им место в палате лордов; для этого достаточно было принести присягу королю.

Когда люди думали обо всем этом – о прекрасном царствовании, о превосходном короле, об августейших принцах, возвращенных народу божественным милосердием; о том, что такие значительные люди, как Монк [70] и позднее Джеффрис, примирились с троном и были справедливо вознаграждены за верность и усердие почетнейшими должностями и доходнейшими местами; о том, что от одного лорда Кленчарли зависело – и он об этом знал – торжественно разделить с ними все эти почести; о том, что Англия, благодаря своему королю, процветает, что в Лондоне одно празднество сменяется другим, что все кругом богатеют и преисполнены восторга, что королевский двор галантен, весел и пышен, и в их памяти возникал образ изгнанника, прозябающего вдали от всего этого великолепия, старика в одежде простолюдина, бледного, согбенного, вероятно уже близкого к могиле, который стоит в эту минуту над озером в печальном полумраке, не замечая холода и ветра, или шагает по берегу без цели с развевающимися на ветру седыми волосами, устремив взор в одну точку, молчаливый, одинокий, погруженный в свои думы, – им трудно было удержаться от улыбки.

Этот старик был олицетворением безумия.

Улыбка, появлявшаяся у людей при мысли о том, чем мог быть лорд Кленчарли и чем он стал, была, конечно, проявлением снисходительности. Одни смеялись открыто. Другие негодовали.

Понятно, что людей положительных коробила такая вызывающая отчужденность.

Вину лорда Кленчарли смягчало только то, что он никогда не блистал умом. Таково было общее мнение.

Неприятно видеть людей упорствующих. Подражатели Регула не пользуются симпатией, общественное мнение относится к ним с иронией. Подобное упрямство походит на упрек, и здравомыслящие люди правы, когда смеются над этим.

В конце концов, разве такое упорство, такая непреклонность – добродетель? Разве в чрезмерном подчеркивании своей самоотверженности и честности нет большой доли тщеславия? Это просто-напросто рисовка. К чему такие крайности, как добровольное одиночество и изгнание? Ничего не преувеличивать – вот правило мудреца. Можете возражать, осуждать, если вам угодно, но делайте это благопристойно и не переставая возглашать: «Да здравствует король!» Подлинная добродетель – это рассудительность. То, что падает, должно было упасть, то, что преуспевает, должно было преуспеть. У Провидения свои цели: оно награждает достойных. Можете ли вы быть судьей лучшим, чем оно? Когда обстоятельства определились, когда один режим сменил другой, когда самим успехом установлено, где правда и где ложь, где поражение, а где торжество, – нет места сомнению, порядочный человек присоединяется к той стороне, которая одержала верх, и, будь это даже выгодно ему и его родне, он, конечно, вовсе не из этих соображений, а исключительно во имя общественного блага предоставляет себя в распоряжение победителя.

Что стало бы с государством, если бы никто не захотел служить? Все остановилось бы. Всякий благоразумный гражданин должен оставаться на своем месте. Умейте поступаться своими тайными симпатиями. Должности существуют для того, чтобы их занимали. Надо жертвовать собой. Не изменять общественным обязанностям – вот истинная верность. Самовольный уход чиновников парализовал бы государство. Вы добровольно отправляетесь в ссылку? Очень жаль. Вы хотите показать пример? Какое тщеславие! Вы бросаете вызов? Какая наглость! Кем же вы себя возомнили? Знайте, что мы не хуже вас. Но мы не покидаем своего поста. При желании мы тоже можем быть несговорчивыми и непокорными и натворить еще худших дел, чем вы. Но мы предпочитаем благоразумие. Только потому, что я Тримальхион, вы считаете меня неспособным быть Катоном? [71] Что за вздор!

Никогда еще положение вещей не было столь ясным, столь определенным, как в 1660 году. Никогда еще линия поведения благонамеренного человека не намечалась с такой отчетливостью.

Англия избавилась от Кромвеля. Много неправомерного было совершено во время республики. Британия приобрела первенство в Европе; в результате Тридцатилетней войны была покорена Германия; с помощью Фронды [72] ослаблена Франция, с помощью герцога Браганзского умалена Испания. Кромвель подчинил себе Мазарини [73] , во всех договорах протектор Англии ставил свою подпись выше подписи французского короля; на Соединенные провинции была наложена контрибуция в восемь миллионов; Алжир и Тунис подверглись притеснениям; покорили Ямайку; усмирили Лиссабон; в Барселоне подогрели соперничество Испании и Франции, а в Неаполе восстание Мазаньелло [74] ; присоединили к Англии Португалию; от Гибралтара до Кандии очистили море от берберийцев; утвердили морское владычество двумя способами: силой оружия и торговлей; 10 августа 1653 года английский флот разбил Мартина Гапперца Тромпа, человека, выигравшего тридцать три сражения, старого адмирала, именовавшего себя «дедушкой матросов», победителя испанского флота. Англия отняла Атлантический океан у испанцев, Великий – у голландцев. Средиземное море – у венецианцев и по навигационному акту установила свое господство на побережьях всех морей; захватив океан, она держала в руках весь мир; голландский флаг смиренно приветствовал в море флаг английский; Франция в лице своего посла Манчини преклонила колени перед Оливером Кромвелем, а Кромвель, как мячами, играл Кале и Дюнкерком; он заставил трепетать весь континент, он диктовал мир, объявлял войну, всюду развевался английский флаг; один только закованный в латы полк протектора внушал Европе больший ужас, чем целая армия; Кромвель говорил: «Я хочу, чтобы английскую республику уважали так, как уважали республику римскую»; не оставалось ничего святого; слово было свободно, печать была свободна, на улице говорили все, что хотели, все печатали без всякого контроля и цензуры; престолы зашатались; весь монархический порядок Европы, к которому примыкали Стюарты, был нарушен. Но вот наконец Англия свергнула этот ненавистный режим и получила прощение.

Снисходительный Карл II даровал Бредскую декларацию. Он дал Англии возможность забыть о том времени, когда сын гентингдонского пивовара попирал Людовика XIV.

Англия покаялась в своих тяжких прегрешениях и вздохнула свободно. Радость, как мы уже говорили, объяла все сердца; виселицы, воздвигнутые для цареубийц, только усиливали ликование. Реставрация – это улыбка, но несколько виселиц не портят впечатления: надо же успокоить общественную совесть. Дух неповиновения рассеялся, благонамеренность восторжествовала. Быть добрыми подданными – к этому сводились отныне все честолюбивые стремления. Все опомнились от политического безумия, все поносили теперь революцию, издевались над республикой и над тем удивительным временем, когда с уст не сходили громкие слова Право, Свобода, Прогресс; над их высокопарностью только смеялись. Возврат к здравому смыслу был зрелищем, достойным восхищения. Англия стряхнула с себя тяжкий сон. Какое счастье – избавиться от этих заблуждений! Что может быть безрассуднее? Что было бы, если бы каждого встречного и поперечного наделить правами? Можете себе представить? Вдруг все стали бы правителями? Мыслимо ли, чтобы страна управлялась гражданами? Граждане – это упряжка, а упряжка – не кучер. Решать вопросы управления голосованием – разве это не то же, что плыть по воле ветра? Неужели вы хотели бы сообщить государственному строю зыбкость облака? Беспорядок не создает порядка. Если зодчий – хаос, строение будет Вавилонской башней. И потом, эта пресловутая свобода – сущая тирания. Я хочу веселиться, а не управлять государством. Мне надоело голосовать, я хочу танцевать. Какое счастье, что есть король, который всем этим занимается! Как это великодушно с его стороны, что он берет на себя столь тяжкий труд. Притом его учили науке управлять государством, он умеет с этим справляться. Это его ремесло. Мир, война, законодательство, финансы – какое до всего этого дело народу? Конечно, необходимо, чтобы народ платил, служил, и он должен этим довольствоваться. Ведь ему предоставлена возможность участвовать в политике: он поставляет государству две основные силы – армию и бюджет. Платить подати и быть солдатом – разве этого мало? Чего ему еще надо? Он – опора военная, и он же – опора казны. Великолепная роль. А за него царствуют. Должен же он платить за такую услугу. Налоги и цивильный лист [75] – это жалованье, которое народы платят королям за их труды. Народ отдает свою кровь и деньги для того, чтобы им правили. Какая нелепая идея – самим управлять собою! Народу необходим поводырь. Народ невежествен, а стало быть, слеп. Ведь есть же у слепца собака. А у народа есть король – лев, который соглашается быть для него собакой. Какая доброта! Но почему народ невежествен? Потому что так надо. Невежество – хранитель добродетели. У кого нет надежд, у того нет и честолюбия. Невежда пребывает в спасительном мраке, который, лишая его возможности видеть, спасает его от недозволенных желаний. Отсюда – неведение. Кто читает, тот мыслит, а кто мыслит, тот рассуждает. А зачем, спрашивается, народу рассуждать? Не рассуждать – таков его долг и в то же время его счастье. Эти истины неоспоримы. На них зиждется общество.

Таким образом, в Англии снова восторжествовали здоровые социальные доктрины. Нация вернула себе утраченную честь. Одновременно возродился интерес к изящной словесности. Стали презирать Шекспира и восхищаться Драйденом [76] . «Драйден – величайший поэт Англии и своего века», – говорил Эттербери, переводчик «Ахитофела». Это было время, когда Гюэ, епископ Авраншский, писал Сомезу, оказавшему своими нападками и бранью честь автору «Потерянного рая»: «Как вы можете заниматься таким ничтожеством, как Мильтон?» Все возрождалось, все становилось на свое место: Драйден вверху, Шекспир внизу, Карл II на троне, Кромвель на виселице. Англия старалась загладить позор и сумасбродство минувших лет. Великое счастье для нации, когда монархия восстанавливает порядок в государственных делах и воспитывает хороший литературный вкус.

Трудно поверить, что можно не оценить такие благодеяния. Отвернуться от Карла II, заплатить неблагодарностью за то, что он великодушно воссел на восстановленный трон, – разве это не подлость? Лорд Кленчарли очень огорчил всех порядочных людей. Быть недовольным, что его родина счастлива, – это возмутительно!

Известно, что в 1650 году парламент установил следующий текст присяги: «Обещаю хранить верность республике, без короля, без монарха, без государя». На том основании, что лорд Кленчарли принес эту чудовищную присягу, он жил вне пределов королевства и на фоне всеобщего благополучия считал себя вправе быть печальным. Он хранил скорбную память о том, что погибло. Странная привязанность к несуществующему!

Ему не было оправдания; даже самые благожелательные люди отвернулись от него. Друзья долго оказывали ему честь, считая, что он вступил в ряды республиканцев лишь для того, чтобы поближе увидеть слабые стороны республики и позднее, когда настанет время, вернее поразить ее, защищая священное дело короля. А такое выжидание удобного момента, чтобы напасть с тыла на врага, и есть одно из проявлений лояльности. Именно такой лояльности люди ждали от лорда Кленчарли и были склонны истолковывать в лучшую сторону его поведение. Но его странная приверженность к республике заставила изменить доброе о нем мнение. Очевидно, лорд Кленчарли был верен своим убеждениям, то есть глуп.

Снисходительные люди колебались, не зная, чем объяснить его образ действий – ребяческим упрямством или старческим упорством.

Люди строгие, справедливые шли дальше. Они клеймили отступника. Тупоумие в человеке допустимо, но оно должно иметь границы. Можно быть грубияном, но нельзя быть бунтовщиком. В конце концов, кто такой этот лорд Кленчарли? Перебежчик. Он покинул стан аристократии, чтобы примкнуть к стану противоположному – к народу. Следовательно, этот приверженец республики – изменник. Правда, он изменил более сильному и остался верен более слабому. Правда, стан, им покинутый, был станом победителей, а тот, к которому он примкнул, – станом побежденных; правда, из-за своего «предательства» он потерял все: политические привилегии и домашний очаг, пэрство и родину. А что он выиграл? Прослыл чудаком и вынужден жить в изгнании. И что это доказывает? Да то, что он глупец! Это – бесспорно.