Чтение онлайн

Предатель и в то же время простак – такие люди встречаются.

Будь дураком сколько хочешь, но не подавай дурного примера. От дураков не требуется ничего, кроме благонамеренности, и тогда они могут считать себя опорой монархии. Этот Кленчарли на редкость ограниченный человек. Он по-прежнему ослеплен революционными фантазиями. Он прельстился республикой и из-за этого выброшен за борт. Он обесчестил свою страну. Позиция, занятая им, – это настоящее вероломство. Его отсутствие – оскорбление. Он, словно от чумы, бежал от счастья своих соотечественников. В его добровольном изгнании чувствовался протест против всеобщего довольства. Он, видимо, считал королевскую власть заразой. На фоне веселья, вызванного торжеством монархии, он был чем-то мрачным и зловещим, вроде черного флага над чумным бараком. Как? Хранить угрюмый вид перед лицом восстановленного порядка, воспрянувшей нации, торжествующей религии! Набрасывать тень на всеобщее торжество! Злобствовать на счастливую Англию! Быть темным пятном в безбрежном голубом небе! Изображать из себя судью! Противиться желанию нации! Говорить «нет», когда столько людей говорит «да»! Это было бы гнусно, если бы не было смешно. Кленчарли не понял, что можно заблуждаться вместе с Кромвелем, но следует вернуться вместе с Монком. Посмотрите на Монка. Он командовал республиканской армией; Карл II, находясь в изгнании и зная о его тайной преданности престолу, написал ему; Монк, умело сочетая доблесть с хитростью, сначала скрывал свои намерения, потом неожиданно ринулся во главе войска на мятежный парламент, возвел на престол короля и за спасение общества получил титул герцога Олбемарльского. Он приобрел богатство, навеки прославил свое время и в качестве кавалера ордена Подвязки может рассчитывать на то, что его похоронят в Вестминстерском аббатстве. Такова слава истинно верноподданного англичанина. Лорд Кленчарли не мог подняться до столь тонкого понимания долга. Он предпочел всему бездействие и изгнание. Он тешил себя пустыми фразами. Его сковала гордость. Слова «совесть», «достоинство» и тому подобные – это только слова. Надо смотреть глубже.

Вот этого-то умения и не было у лорда Кленчарли, – он был близорук; прежде чем принять участие в каком-нибудь деле, он хотел присмотреться к нему, узнать, чем оно пахнет. Отсюда его нелепые предубеждения. При такой щепетильности нельзя быть государственным деятелем. Излишняя совестливость превращается в недуг. Совестливый человек однорук – ему не захватить власти; он евнух – ему не овладеть фортуной. Остерегайтесь укоров совести, они к добру не приведут. Неразумная верность своим убеждениям влечет вниз, как лестница в погреб. Ступенька, другая, третья – и вы погружаетесь во тьму. Люди смышленые поднимаются, простофили остаются внизу. Нельзя позволять своей совести руководить вами. Ведь этак можно дойти до такой крайности, как честность в политике. Тогда вы погибли. Так и случилось с лордом Кленчарли.

Принципы в конце концов увлекают людей в бездну.

Вот и шагай теперь, заложив руки за спину, по берегу Женевского озера – прекрасное занятие!

В Лондоне иногда говорили об этом изгнаннике. В глазах общественного мнения он был чем-то вроде подсудимого. Одни высказывались за, другие против него. Смягчающим обстоятельством признавалась его глупость.

Многие из бывших приверженцев республики перешли на сторону Стюартов – разве это не похвальный поступок? Естественно, что они отзывались о лорде Кленчарли неодобрительно. Угодливые души не выносят упрямцев. Людям умным, занявшим хорошее положение при дворе, надоело вызывающее поведение лорда Кленчарли, и они охотно объясняли его так: «Он не примкнул к нам только потому, что ему слишком мало заплатили. Он хотел занять место канцлера, а король предоставил это место лорду Хайду» – и т. д. Один из его «старых друзей» имел смелость утверждать: «Он сам мне об этом говорил». Несмотря на замкнутый образ жизни Линнея Кленчарли, до него доходили слухи через беглецов, которых он встречал, – старых цареубийц, вроде Эндрью Броутона, жившего в Лозанне. В ответ Кленчарли только пожимал плечами – признак полного отупения.

Однажды он дополнил этот жест следующими сказанными вполголоса словами: «Жалею тех, кто этому верит».

Карл II, человек мягкий, отнесся к нему с пренебрежением. Англия при Карле II была не только счастлива – она ликовала. Реставрация подобна потемневшей от времени картине, которую заново покрыли лаком, – все прошлое вдруг выступает наружу. Возвратились добрые старые нравы: красивые женщины царствовали и управляли. Ивлин [77] отметил это; мы читаем в его дневнике: «Разврат, кощунство, богохульство. В воскресный вечер я видел короля с его непотребными девками: Портсмут, Кливленд, Мазарини и еще двумя-тремя другими; все, почти голые, собрались в галерее для игр». В этом описании сквозит явное недовольство, но Ивлин был ворчливый пуританин, зараженный республиканскими идеями. Он не понял, какое значение имеет пример, который подают короли своими вавилонскими праздниками, способствующими развитию роскоши. Он не понимал пользы пороков. Существует правило: если хотите иметь прелестных женщин, не истребляйте пороков, иначе вы будете похожи на тех дураков, которые, страстно любя бабочек, истребляют гусениц.

Карл II, как мы уже сказали, старался не замечать, что существует мятежник по имени Кленчарли, но Иаков II отнесся к нему внимательнее. Карл II правил мягко, это была его манера; надо заметить, что правлению государством это не вредило. Иногда моряк, натягивая снасти, предназначенные управлять ветром, оставляет один узел свободным, для того чтобы его затянуло ветром. В этом проявляется глупость урагана и глупость народа.

Правление Карла II и было таким слабым узлом, который, однако, очень скоро стал тугим.

При Иакове II узел затянулся окончательно; началось последовательное удушение всего, что осталось от революции. Иаков II возымел похвальное намерение – быть подлинным королем. В его глазах царствование Карла II было лишь черновым наброском Реставрации; Иаков II хотел полностью восстановить прежние порядки. В 1660 году он выразил сожаление, что повесил всего лишь десять цареубийц. Он действительно восстановил «твердую власть». При нем восторжествовали серьезные принципы; воцарилось настоящее правосудие, которое, став выше чувствительных разглагольствований, заботится прежде всего об интересах общества.

Эти строгие охранительные меры обнаруживают в нем отца государства. Он вверил правосудие Джеффрису, меч – Кирку. Этот рьяный полковник многократно прибегал к устрашающим примерам. Вешая какого-нибудь республиканца, он раза три подряд вынимал его из петли и спрашивал: «Отказываешься от республики?» Злодей неизменно отвечал: «Нет!» – и его казнили. «Я четыре раза вешал его», – с удовлетворением говорил Кирк. Возобновившиеся казни служили несомненным признаком сильной власти. Была казнена леди Лайль, отправившая своего сына на войну против Монмута, но укрывшая у себя двух мятежников. Другой мятежник, у которого хватило благородства сознаться, что некая старуха-анабаптистка приютила его у себя, был помилован, а женщину сожгли на костре. Однажды Кирк дал понять одному городу, что знает о его республиканских грехах, – он повесил там девятнадцать горожан. Вполне законное возмездие, если вспомнить, что при Кромвеле в церквах отбивали носы и уши каменным статуям святых. Иаков II, решивший возвысить Джеффриса и Кирка, был государем глубоко религиозным; он умерщвлял свою плоть, выбирая себе уродливых любовниц, он слушал проповедника, отца Ла-Коломбьера, почти не уступавшего елейностью отцу Шемине, но отличавшегося еще большим пылом. Этот священнослужитель прославился тем, что первую половину своей жизни был советником Иакова II, а вторую – вдохновителем Марии Алакок [78] . Благодаря такой религиозной пище Иаков II с достоинством перенес изгнание и в своем сен-жерменском уединении спокойно дотрагивался до болячек золотушных детей и вел беседы с иезуитами, являя собой пример твердого духом короля. Понятно, что такой король должен был обратить внимание на такого мятежника, как лорд Линней Кленчарли. Пэрство – звание наследственное, оно дает кое-какие преимущества, вот почему Иаков II готов был, не колеблясь, принять любые меры против непокорного лорда.

Лорд Линней Кленчарли не всегда был стариком и изгнанником. Он тоже пережил пору молодости и страстей. Со слов Гаррисона и Прайда известно, что Кромвель в молодости любил женщин и удовольствия; иной раз подобные увлечения доказывают (другая сторона женского вопроса), что в юноше таится будущий мятежник.

Итак, у лорда Кленчарли, как и у Кромвеля, были ошибки и заблуждения. У него был незаконный сын. Этот ребенок, явившийся на свет в дни падения республики, родился в Англии, как раз тогда, когда его отец отправился в изгнание. Вот почему мальчик никогда не видел своего отца. Незаконнорожденный отпрыск лорда Кленчарли вырос пажом при дворе Карла II. Его звали лорд Дэвид Дерри-Мойр; титул лорда за ним оставили «из учтивости», так как мать его была знатной дамой. В то время как лорд Кленчарли жил в Швейцарии угрюмым нелюдимом, эта красивая женщина решила быть сговорчивее и добилась того, что ей простили ее первого любовника-бунтовщика ради второго, несомненно, более благонамеренного, даже роялиста, так как это был сам король. Она была любовницей Карла II достаточно долго для того, чтобы король, счастливый тем, что отвоевал у республики такую красавицу, назначил маленького лорда Дэвида, сына побежденной им женщины, в свою личную охрану. Внебрачный сын получил офицерское звание, право столоваться при дворе и, в противовес своему отцу, стал ярым сторонником Стюартов. Некоторое время он, в качестве офицера охраны его величества, был одним из ста семидесяти, носивших палаши, затем был переведен в «пенсионеры» и стал одним из сорока, имевших право носить золотой бердыш. Кроме того, входя в состав учрежденного Генрихом VIII благородного отряда телохранителей, он пользовался привилегией подавать блюда на стол короля.

Таким образом, в то время как отец его старился в изгнании, лорд Дэвид благоденствовал при дворе Карла II.

Затем он стал благоденствовать и при дворе Иакова II.

Король умер, да здравствует король! – non deficit alter, aureus [79] .

По восшествии на престол герцога Йоркского он получил разрешение называться лордом Дэвидом Дерри-Мойр, по названию поместья, которое, умирая, завещала ему мать; поместье находилось в Шотландии, в большом лесу, где водится птица краг, клювом выдалбливающая себе гнездо в стволе дуба.

Иаков II был королем, но притязал на славу полководца. Он любил окружать себя молодыми офицерами. Он охотно показывался народу верхом, в каске и кирасе, в огромном парике с развевающимися буклями, ниспадавшими из-под каски на кирасу; в таком виде он напоминал конную статую, олицетворяющую войну во всей ее бессмысленности. Ему нравились изящные манеры молодого лорда Дэвида. Он даже питал нечто вроде признательности к этому роялисту за то, что он был сыном республиканца: отречься от отца-бунтовщика небесполезно в начале придворной карьеры. Король сделал лорда Дэвида Дерри-Мойр своим постельничим, с жалованьем в тысячу ливров.